...

*** Ей было под сорок, а мне едва ли исполнилось двадцать, холодные пальцы почти никогда не дарили мне ласки: ей предпочтительней были пощёчины, резкие, жгучие до тошнотворности — в противовес всей её хладнокровности, и, несмотря на это, она всё равно для меня оставалась лучшей. Она меня не любила, конечно, я был для неё ещё глупым мальчишкой: тем самым, у которого молоко на губах не обсохло — ребёнок и только. Не более. Она выгоняла меня раз в неделю, кричала о том, что ей всё надоело, и в этом её истерическом гневе я видел её бесподобно красивой, хотя, если честно и объективно, красивой она не была: пустые глаза, поджатые губы, слишком для женских стандартов высокая — с такой же под стать фигурой. Друзья мне бросали, что я сумасшедший, она считала меня ненормальным не меньше. Ей было под сорок: я видел морщины при поцелуях и пряди волос с сединой, а мне едва ли исполнилось двадцать, и ей — такой взрослой — конечно, со мной целоваться не нравилось. Но мы целовались. И часто. Наверное, дело было в моём бесконечном упрямстве. Я звал её не любимой — она бы меня за такое убила, — а ласково и совершенно правдиво своей ледяной королевой. Она очень много курила: помню, тонкие, точно с ментолом, какие-то там сигареты. Мне не давала. «Ты ещё маленький». В постели я маленьким не был, но это, конечно, пустые детали сюжета. Ей было под сорок, а мне едва ли исполнилось двадцать. Очень взрослая и чуть ли не школьник вчерашний. Я знал, что она от такого страдает: нередко, укутавшись в одеяло и глядя не на меня — на стену, шептала, что мы — вот такие неправильные — под запретом и что у меня — вот такого дурного — вся жизнь впереди. Я в ответ обнимал её крепко, целовал плечи и даже шею, без остановки твердя о том, что без неё моя жизнь — всё, что угодно, и даже дурдом, но только не жизнь. Она мне не верила, но делала вид глубочайшего из смирений, и именно в эти моменты она была не королевой — а только моей и любимой. Ей было под сорок, а мне едва ли исполнилось двадцать. Я был её глупым мальчишкой, она моим странным поводом счастья, хотя, разумеется, не взаимно, но я её всё-таки очень любил. Ей было под сорок, а мне едва ли исполнилось двадцать. Диагноз, поставленный неожиданно, звучал очень мрачно и отвратительно. Он по иронии был одинаков с моим зодиаковским знаком. Рак. Ей было смешно — впервые я видел её с постоянной улыбкой, но это всё было притворным весельем: я знал, что ей больно на самом-то деле и силы кончаются — они на пределе. Я всё-таки начал её называть «любимая», и она позволяла — хотя не хотела. Я очень, я очень её — сорокалетнюю и поседевшую, пускай высокую и некрасивую, часто злобную и вечно строптивую — я правда её очень сильно любил. Мне было немного за двадцать, а ей — едва ли исполнилось сорок. У неё был холодный лоб — пришлось ощутить губами. Меня от неё отдирали — и, кажется, даже долго, а я всё смотрел и думал — непозволительно громко: что в сорок умирать, на самом-то деле, рано, и пока отстранённо звучала лопата, я шептал ей в такт: «Ты была молодая».