Часть 1

      Мать всегда говорила, не было и не будет хорошей усадьбы без домового. В детстве Тадеуш в это верил и всегда мечтал увидеть этого таинственного хранителя дома, как уважительно называли его хлопы. Только, похоже, сам домовой не хотел знакомиться с маленьким Тадеушком. И лишь с возрастом Тадеуш понял, что всё это выдумки.       И он верил в это до тех пор, пока через несколько дней после приезда в родные Сехновичи к нему не вышел маленький, чуть выше, чем ему по пояс, ростом, с бородой и густой копной волос старичок. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел глазами-бусинами на оторопевшего Тадеуша.       — С какой целью пан изволил приехать сюда? — старческим, но всё ещё сохранившим бодрость голосом спросил человечек.       — Прошу прощения? — осторожно уточнил Тадеуш, прижимая к себе чертёж будущей беседки.       — Чего пану надо, говорю, — терпеливо повторил человечек. — Или пан приехал пропивать последнее с паном Юзефом?       — Пан Юзеф больше ничего пропивать не будет. И он здесь больше не хозяин, — отозвался Тадеуш, с неудовольствием вспоминая, сколько головной боли ему принёс брат.       — Вот так… А вы, стало быть, пан Тадеуш?       — Стало быть я. А вы?..       — А я хозяин дома. Домовой, если так пану будет понятнее.       Тогда-то Тадеуш и подумал, что разгадал истинную причину пьянств брата, ведь сехновический домовой оказался очень заинтересованным в домашних делах и во всём, что делал новый хозяин. Иными словами, Тадеуш не мог ничего сделать без разрешения домового, ведь иначе тот сразу напоминал, кто хозяин дома, а потом посмеивался над Тадеушем, отчаянно ищущим свои книги, письма и чертежи. Сам домовой был уже старый, ворчливый, вечно жаловался, что молодёжь нынче не та, и вспоминал годы, когда родители Тадеуша были живы. Тадеушу становилось грустно и пусто: он тоже безумно скучал по ним. Но домовой его тут же успокаивал, по-отечески хлопал по плечу, приговаривая: «Ну, пан Тадеуш, погоревали, поплакали, а теперь за дело».       А дел с домовым было много. Очень много, хотя Тадеушу и нравилось заботиться о Сехновичах, нравилось заниматься хозяйством и привносить в него что-нибудь новое. Правда все нововведения домовой принимал с трудом, недовольно кряхтя и упирая руки в бока. Сначала он учил, как правильно делать сыр, по-старому, по-польски, а не по-голландски, как хотел Тадеуш (правда с сырами у них обоих ничего путного не вышло), наказывал, как строить беседку и сажать капусту: почему именно капусту, ни Тадеуш, ни домовой не знали, но оба были согласны, что это отличный вариант.       А ещё они часто и долго говорили: хозяин дома оказался на удивление хорошим и интересным собеседником.       — Да, пан Тадеуш, о хлопях до́лжно заботиться… Да только без бунтов этих ваших. Что в них толку? Одна разруха да убиенные. Не дело это, пан Тадеуш.       — А попробуй убедить в этом нашу шляхту, — вздыхал Тадеуш, подливая домовому чай.       Тот лишь качал головой, улыбался:       — Всё можно, пан Тадеуш, была бы воля, было бы понимание… — А потом он внимательно смотрел прямо в глаза, подсаживался поближе и тихо-тихо начинал: — А ты бы, пан Тадеуш, женился. Тебе не бунты нужны, а семья. С доброй женой всяк лучше.       Тадеуш хмурился, недовольно и немного болезненно. Иногда и сам он думал об этом, но желание служить Отчизне было сильнее. Да и… Для воробья ли голубки сизокрылые?       — Ну не серчай, — вздыхал домовой, двигая к Тадеушу варенье. — Пожалей старика. Я, считай, всю жизнь без семьи, даже понянчить некого. Осел бы ты здесь с женой… И как бы мы зажили!       — Да, зажили бы… — тихо отзывался Тадеуш, но душа его рвалась прочь.       Только время шло, и не щадило оно даже доброго домового, который стал Тадеушу не только другом, но старшим братом, и почти отцом. В одно мгновение он совсем поплохел: борода стала редкой, а походка медленной и тяжёлой. Всё чаще домовой кряхтел и охал. Всё реже он выбирался из-за печи и приходил в беседку пить чай и говорить обо всём на свете.       Однажды утром обеспокоенный Тадеуш заглянул за печку сам и ужаснулся. Домовой, совсем дряхлый, умирал. Слабо усмехнувшись, он сказал, что нынче Тадеуш свободен, никто не будет ему над ухом ворчать. Пожалел только, что всё-таки не увидит его семью и не понянчит детей. Тадеуш плакал, просил его не оставлять, клял себя последними словами: это он виноват, это он так надолго уехал и забросил дом, он же стремился его оставить, и поэтому домовой зачах… А тот всё утешал его, хлопал сморщенной ладонью по плечу, а затем вдруг замолчал, замер и опал на подушку.       Домовой умер.       А с ним умер и дом в сердце Тадеуша.