*

Тачихара не пережил вампризм. Чудом пережил весь мир, но Тачихара Мичидзо, один из ищеек, двойной агент мафии, их друг, товарищ и враг одновременно — нет. Ровно как и саркастичный Дзёно — бывший преступник, до недавних пор сохранявший в себе непозволительную садисткую черту и жестокость… Впрочем, его коллегу (напарника? одного из наставников? когда-то — объекта оставленной без ответа любви?) Гин не знала. Тачихара никогда об этом не рассказывал — ни ей, ни кому бы то ни было ещё. «Об этом» — это не персонально о Сайгику Дзёно, погибшему не менее ужасно, а об ищейках вообще. А ведь, не будь он заслан в мафию, то, может, и смог бы пережить вампиризм? Тачихара, заразившийся у Тэтте обостренным чувством справедливости, считал агентство невиновным — как и любой член мафии. Как и она, Гин, как и Хироцу, отдавшая жизнь за жизнь Хигучи, их босс, в конце концов; и потому не слепо следовал приказам командира, а защищал свою правду — до… до последнего вздоха и воли, отданной во имя чужой правды. Гин тихонько вздохнула и положила два цветка гиацинта к надгробию и закрыла глаза. Волос коснулся, успокаивая подступившие к горлу слезы сожаления и раскаяния, беспокойно заботливый ветер. Под ним распущенные пряди встрепенулись, приподнялись — и тут снова послушно легли на спину. Могилы братьев стояли близко друг к другу. Мичидзо сравнялся со старшим, но оба они выглядели… одинаково наконец-то свободными. От жизни — и всего, что не давало им спокойно вздохнуть. От вечной войны. От неравномерной любви. От сжирающей тревоги. И словно переложили этот груз в тройном размере на плечи тех, кто их любил — и кого любили они. Улыбались, глядя бесцветными глазами на того, кто сидел, молча склонив голову, перед их надгробиями, и всё равно оба просили прощения. Гин покачала головой и поджала губу, но ровно стоявший рядом с ней Акутагава этого не заметил. Маска, оттягивающая уши, скрывала дрожащие тонкие губы. Не зная, почему, зачем, кому это нужно, Гин оставила половину от мафии и еще половину себя — от гражданской, людской жизни. Маску, раньше надёжно прячущую её нежную, женственную и обаятельно прекрасную сторону жизни; расплетенные и расчесанные волосы; изящное платье. Символизм. Тачихара связался с каждым мигом. С работой. Был её напарником — закрывал спину на миссиях и огрызался, откровенно цапался с ней, не желая отдавать первенство. Забияка… С бытом. Был её любовником — убирал с лица маску и осторожно, как мог, снимал с волос скрученную трижды резинку. Тогда он ещё задирался и закатывал глаза, но, стоило Гин отлепить от носа пластырь, несвойственно затихал. Как щелкало в нём что-то и надолго выключало забияку. Мичидзо внимательно и вежливо её слушал. Не бесился понапрасну. Был… таким домашним. Милым. Но чем-то постоянно ужасно озабоченным. Теперь Гин понимала. Как только отпускала мафия — приходили заботы ищеек. Часть головной боли правительства, тревога и болящая по брату душа. Переключаясь через пластырь, он открывал ей гораздо больше, чем по факту мог. — Гин. — Да? — Сюда идут, — отчеканил старший Акутагава, не поворачиваясь. Его вампиризм изменил ещё сильнее, но способность Хигучи спасла ему жизнь. — К могиле. — Кто? — Ищейки, — и непроизвольно оскалил клыки. — Нам нужно уйти, — прошептала Гин, и удержав и горькую усмешку, и печальные слёзы, она встала. Только теперь оставив на могиле маску. Охотничий пёс подходил медленно. Вопреки предупреждению брата, он шёл один, с мечом наперевес, покачиваясь на ходу и внимательно просматривая всё впереди себя. Однако несмотря на его размеренную неспешность и четкость, поднявшись и развернувшись, Гин лоб в лоб столкнулась с ним. — Прошу прощения. Ничего. — Я Тэтте Суэхиро. Бывший член ищеек. Бывший напарник Тачихары. Ничего. Гин молчала, но не опускала глаз. Плащ Рюноскэ потрескивал — Расёмон готовился к атаке. — Он был отличным агентом. Ладил с Теруко. И, на удивление, с Дзёно. Приносил много информации и идей. Мне он нравился, — медленно, чеканя, проговорил Тэтте. Он по-собачьи склонил голову вбок и крепко сжал ладонь на мече. — И мне жаль. — Зачем вы это говорите? — непонимающе спросила Гин. В её голосе прорезалось раздражение. — Потому что так считаю. Тачихара заслужил того, чтобы после смерти о нём говорили добрые слова. — Но зачем вы говорите это мне? — теперь — растерянность. Она тоже так считала, но впала в смущенный ступор. — Не знаю… Подумал, что вам будет это важно. — Гин, — с нажимом сказал Рюноске, — надо уходить. Она ослушалась его, должно быть, впервые. В детстве их не разделяли ссоры, не разделяли распри и обиды — дети трущоб были дружны как никто. Гин внимала приказам брата и исполняла их беспрекословно. Из раза в раз. Тем более — после попадания в мафию. Чёткое следование плану и уклонение от инструкции лишь в крайней необходимости. Но сейчас Гин ослушалась — пусть и спрятала в ладони давно дремлющий и дожидающийся своего часа нож. После кончины мира мафии было совсем не до убийств. Йокогама пылала в огне — в самом эпицентре, в самом жарком ее месте, и, стоило ему затухнуть, здесь осталось самое большое пепелище, которое теперь требовалось... воскресить. Тэтте не предупредил её не делать глупостей, но сам не дернулся. Остался спокоен; даже глаза переместил с Гин — впрочем, он и рсньше смотрел куда-то вверх, но никак не на Акутагаву — на счастливые фотографии улыбающихся братьев. На двух Тачихар, умерших непростительно рано. — Я не пришел для того, чтобы вредить вам. — Вы уже приходили на его могилу? — тихо спросила Гин. Нож оттягивал руку — и как неудобно он покоился раньше под платьем. — Нет, — отрицательно покачал головой и присел на корточки. Его взгляд теперь скосился немного в сторону: на проползающих по искусственным цветам жучков и муравьев. — Я не про него. — Она поморщилась и ткнула рукояткой ножа на эмблему ищеек. — Другой ищейка. Отполированное дерево коснулось и сдвинуло фуражку чуть на затылок, открывя приглаженные каштановые волосы. — Я хоронил Дзёно. — Но на похоронах Тачихары вас не было. Почему? Если раньше Тэтте отвечал без промедления и прямо, то теперь он смолк и несколько минут кряду молчал. То ли думая, то ли изучая движение букашек — как будто бы эти занятия были несовместимы для лучшего из лучших. Это изрядно трепало нервы. У них обоих лица оставались холодными, нечитаемыми, и лишь за себя Гин могла ручаться, что внутри ей не всё равно. Что грудь разрывает буря — такая же, какая недавно давила из неё горькие слёзы и до сих отравляла кровь печалью. Рюноскэ нет-нет, да скалился. И его глаза, несомненно человеческие, на мгновения становились дикими. Животными и неуправляемыми. Снова взглянув на улыбку Тачихары, одну из немногих его счастливых фотографий, — искренне счастливой, а не выдавленной для камеры, — Гин не удержалась и надавила: — Ну? — У нас были особые отношения, — по-прежнему спокойно проговорил Тэтте. — Но они под запретом. Как и ваши с Тачихарой. И опять — тишина. Ни ветра, ни уханья совы, ни пения не знающей людского горя пташки, пережившей конец света. И снова — гробовая тишина. Тэтте думал и не шевелился. — Я хотел спасти Дзёно. — Не вышло, — пробормотала Гин. — Нет. Поэтому я хотел похоронить его не только в кругу уцелевших ищеек, а по-человечески. Я плакал на его могиле и подносил цветы, — ровным голосом сообщил он. — Ваш Ангел Смерти не помог бы ему. И тот мальчишка — тоже. Только сейчас его веки дрогнули. Гин подобрала подол платья и села рядом, обхватывая колени руками и всё ещё держа нож между пальцев. Но уже без опаски. Уже — от вновь возникшей растерянности. — Поэтому меня не было на человеческих похоронах Тачихары. Но я похоронил его, как ищейка. Губы Гин самопроизвольно поджались. Теперь, если они задрожат, маска не скроет слабость — плотная ткань лежала вместе с цветами, как подношение, с точечной аккуратностью разложенная без малейшей складки. Позади них Акутагава не двинулся ни на миллиметр с места. Только покачивался от незадействованного Расёмон плащ — будь здесь ветер, можно было списать вину на него. — Когда-то Тачихара тоже влюбился в Дзёно, — вдруг заговорил Тэтте вновь, нарушив гробовое негласное молчание. — Незадолго до того, как узнал об отправлении в мафию и начала подготовительных миссий и тренировок. Этого... трудно не сделать, — он вдруг тяжело вздохнул, проглатывая — хвалебные? — слова, и вдруг повернул голову. — И ещё труднее не заметить его влюбленность. Даже я читал его взгляды... и видел, что он поголовно влюбился. — И что? — Вы бы не задавали этот вопрос, будь у них всё хорошо, — отчеканила ищейка и опустила одно колено. — К счастью, всё хорошо сложилось у нас двоих. У меня и Дзёно. А Дзёно издевался над его влюбленностью... Я думаю, он заставлял его разлюбить. Тэтте покачал головой, отрицая такую вероятность. В его голове, слепя его разум, сиял идеал — непостижимый и нереалистичный идеал для других людей; но даже такой построенный идеал не мог заверить его, что Дзёно травил издёвки и смех над несчастно влюблённым Тачихарой из лучших побуждений. Он просто обожал издеваться — даже над ним самим. И следом Тэтте рассказал постыдную для погибшего ситуацию. Часто ищейки вместе ели. Они и спали-то в соседних комнатах, и у них, как у военнослужащих, обязаны в жизни присутствовать строгое питание и режим; но Дзёно, по его мнению, закон никогда не писан. И поэтому, должно быть, они вообще начали встречаться. И вот, за завтраком, Дзёно подсел совсем близко к нему: сдвинул стулья, столкнул друг с другом подносы с набранным строгим завтраком и замурлыкал ему на ухо: "чудно ночка прошла, не правда?". И рука, обтянутая белой перчаткой, коснулась щеки с проступающей щетиной, огладив, пробралась к слезам-татуировкам, и спустилась к губам. Он пользовался тем, что капитан не проснулся после пьянки, а его заместительница с капризами изволила только лежать в жесткой армейской постели — только Тачихара сидел напротив них и безропотно начинал поедать высокобелковый завтрак. Когда пальцы легли на губы и смочились в слюне, смущенный ищейка опустил голову низко, к себе на колени, и на них же сжал кулаки до побеления. Прошлым вечером ему пришлось увидеть, как Дзёно в общем коридоре, всего-то шага не дойдя до комнаты, внаглую лезет на им же ненавистного напарника. Лезет, шепчет гадости, которые и в голове-то не отложились, и пуговица за пуговицей расстёгивает мундир. А тем утром Дзёно не делал вид, что его не заметил, а, напротив, подтверждал всякую постыдную догадку. И когда он заявил, подняв голову: — Тачихара, надеюсь, ты не был смущён и поражен ночью? — голос понизился до дьявольского шёпота, — у нас с Суэхиро прошёл умопомрачительный секс. Мичидзо молча встал из-за стола, смёл в мусорное ведро еду и оставил поднос на раздаче. После рассказала Тэтте погрузился в полное затишье и прислушался к постепенно, как по чьей-то суровой команде, оживающему лесу. Рядом с ними присела чёрная ворона. Гин непонимающе помотала головой. — Зачем? Зачем вы это мне рассказываете? — Извините. — С виноватой улыбкой он встал. — Не стоило. И ушёл. За ним, оставив нож вместе с маской, через несколько минут ушла молчаливая Гин.