Часть 1

      Крысы не спят. Кэрроу им не дают.       Драко знает это, слушая каждую ночь сквозь тонкую и тревожную пелену сна пронзительные и душераздирающие вопли. Когда ему, наконец, удаётся уснуть, крысы всё равно продолжают быть с ним рядом: шумят и снуют по коридорам, скребутся в двери, хрипят в стенах.       Эти звуки настолько похожи на стоны тех, кого бьют (или забивают) просто так, без повода и причины, для собственного извращённого удовольствия, что Драко становится дурно.       Слышать их тяжело. Тяжело. Тяжело. Тяжело.       Только во сне и становится легче. Может, потому он и спит так много не только ночью, но и днём, склонившись над свитком с домашним заданием или пялясь на огонь в общей гостиной?       Однажды он засыпает прямо на уроке Маггловедения, и ему снится мёртвый Дамблдор. Синюшный, страшный, укоряющий. Он говорит ему что-то, просит о чём-то, но Драко не может разобрать ни слова — всё сплетается в тонкий крысиный визг.       Кэрроу будит его окриком, высоким и мерзким. Драко не сразу понимает, что кричит она не на него: перед классом, сжавшись под лучами бледного весеннего солнца, стоит другая жертва — девочка-когтевранка. — Полагаю, стоило готовиться лучше, мисс Турпин, — холодно говорит Кэрроу. — Если уж мистер Малфой уснул, слушая ваш доклад о войнах магглов…       Драко хочет возразить, но слова стынут в горле.       Девчонка получает град ударов по лицу. Пытается неуклюже закрыться руками, но делает только хуже. Кэрроу бьёт умело, зло, жестоко.       Лишь бы это поскорее прекратилось. Драко вздрагивает от каждого удара и, выдержав паузу, слишком долгую, чтобы вытереть, и наполненную до краёв чужой болью, говорит тихо-тихо: — Мэм… Профессор Кэрроу. — Да, мистер Малфой? — она останавливается и смотрит на него долго и внимательно, словно только сейчас замечает.       Драко чувствует, как Кэрроу взвешивает его душу на весах собственной тупости, убогой и прямолинейной до жути.       Ей и хотелось бы броситься на него, цапнуть до крови, как какую-нибудь плаксивую девчонку, но они оба знают, что она не может. Примеривается давно, но тронуть такого, как он, не посмеет. Знает, что за это будет, и потому не решится. Не сегодня. Никогда.       Это придаёт Драко сил. — Я… Хотел спросить кое о чём, — он давится мыслями и, потрясённый ни то собственной решимостью, ни то глупостью, оглушённо замолкает.       Крысы (или сокурсники) перешептываются за его спиной. Это мешает думать, делает его косноязычным. — Можно мне к целителю? — наконец, продолжает он, чувствуя кожей, как вокруг зреет угроза. — Живот болит. Эти маггловские отродья с кухни так и не научились готовить. Если бы только отец узнал, чем нас тут кормят! Кэрроу прерывает его сухим смешком, от которого помилованная девчонка вжимается в стену. — Что ж, мистер Малфой, — картинно вздыхает Кэрроу. — Мы должны быть снисходительны. В конце концов, мелкая домашняя работа — это даже больше, чем они заслуживают, но мы ведь не изверги, чтобы загонять грязнокровок в подполье или морить голодом, словно скот, верно?       Драко не понимает, о чём она говорит. Не хочет понимать.       Он бежит из класса, как трус. У дверей его догоняет надрывный девичий крик.       У Драко в голове гудит. Мысль о том, что он, и правда, хотел помочь той когтевранке, пугает.       Драко идёт, не зная, куда, не в силах остановиться, прокладывает всё новые инчи между собой и классом, где происходит то, что он не готов видеть или принимать.       Несмотря на всё — не готов.       Он так настойчиво гонит мысли прочь, что не замечает Долгопупса, появившегося из-за поворота. Они налетают друг на друга на скорости, с шумом и болью. Драко поднимает глаза, и их взгляды встречаются впервые за долгое время.       Невилл смотрит на Малфоя в упор. В его взгляде нет зла, одна только горечь, но от этого не легче.       Никому из них уже не будет легче. Невилл знает.       Если уж они (он знает их по именам, но называет лишь одним словом — «они», — потому что большего никто из них и не достоин) достали Полумну, если посмели сделать с ней, которая и мухи в своей жизни не обидела, то, что сделали, ничего хорошего их не ждет. Даже таких, как Малфой. — Эй, Долгопупс, осторожнее! — шипит Драко. — Смотри, куда прёшь.       Невилл видит, как малфоевские крысиные глазки скользят по его порванной мантии и перепачканным в краске рукам. Невилл чувствует, как Малфой напряжённо и медленно думает, как догадывается, в чём дело, складывая простую и очевидную цепочку в единое целое.       Надписи на стенах. Призывы, которые некому услышать. Которые никто никогда не слышит, словно они написаны на каком-то чужом, незнакомом им языке.       Бесполезные.       Невилл всё ждёт, когда Малфой, гадливо улыбнувшись, начнёт обвинять его, звать преподавателей и орать что-то в духе: «Лови его!» — но тот только молчит и смотрит. Потом с усилием отводит взгляд и, не сказав больше и слова, идёт прочь.       Невилл провожает его взглядом и давит тихое, готовое сорваться с губ: «Спасибо».       Драко поднимается в медпункт и просит у Мадам Помфри, притихшей и какой-то особенно далёкой, снотворное. Та отказывает ему с небрежностью и заботой, которым он не в силах возразить. Они недолго спорят, почти как старые знакомые, и сговариваются на зелье, способном подарить светлые сны.       Драко согласен на единорогов и радугу. На всё, кроме крыс. — Кто там? — тихо спрашивает он, указывая на кровать недалеко от них.       Полог её задёрнут, и пациента не разглядеть. Драко слышит только его стоны, но и их достаточно, чтобы знакомая тошнота вернулась. — Финниган, — также тихо отвечает Мадам Помфри.       Драко пытается вспомнить его лицо, но от чего-то не может. — Оступился на лестнице, — она боязливо озирается. — Просто поскользнулся и упал, так бывает.       Малфой кивает. Все они падают сами. Надо же, какие неловкие. — А что это у вас? — вдруг спрашивает Мадам Помфри, смотря на лацкан его мантии.       Драко опускает взгляд и видит капельку краски. В ужасе он трёт её рукой, но делает только хуже: пятно становится больше, уродливей, заметней. Как след преступления, что он должен принять на себя. — Это не я, — говорит он, запинаясь. — Я и не думал писать те надписи. Это всё Долгопупс. Мы встретились в коридоре, и он, наверное… Случайно.       Финниган за ширмой хрипло смеётся, потирает крохотные крысиные лапки в предвкушении.       Драко берёт колбу с зельем и идёт прочь. Медленно, чтобы они не подумали дурного и не решили, что он сболтнул лишнего и теперь боится, что сделал что-то настолько ужасное. Настолько, что не избавиться, сколько не три. Финниган, откинув край полога, улыбается мёртвыми глазами и шепчет, что всё-всё расскажет, кому нужно.       Ночью Драко снится, как Долгопупс раскладывает на его кровати мёртвых крыс.       Невиллу не снится ничего. Они ловят его на выходе из Большого зала, аккуратно, после скудного ужина и, не задав ни вопроса, тащат в кабинет Кэрроу-старшего. Под руки, как больного или сумасшедшего.       Как предателя.       Они называют его так и хуже. Где-то между ударами.       Невилл не слушает. Пинок Кэрроу дезориентирует его, глушит на правое ухо. Откуда-то хлещет кровь, и он даже не пытается понять, откуда именно. Боли так много, что ничего, кроме неё, не остаётся.       Всё длится вечность и еще её половину, а потом вдруг заканчивается. Кэрроу плюёт ему в лицо и за плевком кидает полотенце. Почти по-дружески. — Утрись и убирайся, — говорит он. — Завтра поговорим.       Невилл вытирает кровь и, чувствуя, как лицо опухает и меняется, с трудом поднимается на ноги и, хромая, идёт в гостиную Гриффиндора.       Сокурсники встречают его взглядами, полными страха. Одна девчонка на год или два помладше дёргается в сторону, чтобы помочь, подставить плечо, но сердобольная подруга одёргивает её, тянет назад и жарко шепчет на ухо.       Невилл улыбается. В такие моменты ему совсем не хочется никого спасать.       Он поднимается в спальню и, забравшись под одеяло с головой, вспоминает о Малфое. А ведь почти поверил, что промолчит.       Крысы шевелятся в стенах и внизу, в гостиной. От них не спрятаться под одеялом, не замаскироваться никаким заклинанием. Невилл знает, что они слышат стук его испуганного сердца и видят тщедушное тело насквозь. Видят его слабость и боль. Видят, что он почти готов сдаться.       Только не сейчас. Пока еще нет.       Невилл достаёт фальшивый галеон, заколдованный Гермионой миллион лет и жизней назад. Касается его палочкой и диктует короткое сообщение. Зовёт в самый последний раз.       Знает, что должен попытаться. Чтобы всё снова стало хорошо.       Невилл ложится на спину, чувствуя каждый отбитый орган и каждую израненную клеточку. Улыбается грустно-грустно и от чего-то вспоминает о Полумне. Представляет не все те мерзости, которые успел напридумывать себе, потеряв её навсегда, а одно лишь хорошее. Улыбку, руки, потерянные (или украденные крысами) и найденные кроссовки. Невилл, словно крылья, вытягивает перед собой руки и смотрит, как на них звёздами расцветают синяки.       Час, подождать один только час. Кто-нибудь обязательно откликнется и придёт. Больше Невилл не будет один.       Драко чувствует жар в груди, где-то под сердцем, и в первое мгновение всерьёз верит, что умирает. Думает, что сердечный приступ — злобное чудовище, убившее добрую половину его родственников со стороны отца, добралось до него раньше времени, прижало тяжёлой рукой и будет душить, пока вся жизнь не выйдет.       Только потом вспоминает о фальшивом галеоне, который, продырявив, таскает на груди, вместо медальона.       А ведь до этой ночи идея оставить себе трофей и напоминание о прошлом годе, со всем его отчаянием, щемящим страхом, казалась ему здравой. Игрушка, отобранная у Мариэтты Эджком давным-давно, ещё в век Инспекционной дружины, и её сестра-близнец, подаренная Захарией Смитом, по какой-то странной недодружбе, сослужили ему хорошую службу. Через них он не раз отправлял указания Мадам Розмерте и даже не думал, что когда-нибудь получит сообщение сам. «Выручай-комната через час».       Он поворачивается на другой бок и старается уснуть снова, но не получается. Значит, монет было далеко не две. Это не шутка и не любовная игра между двумя однокурсниками, а что-то большее. Что-то, о чём он никогда всерьёз не задумывался. Осознание прикладывает Драко крепким ударом в висок.       Он соединяет части мозаики и понимает, кто и зачем использовал монеты. Так, словно всегда это знал.       О, Мерлин, как сильно он рисковал в прошлом году, используя галеоны для своих дел. Если бы только кто-то из гриффиндорского сброда заметил, откликнулся на его зов!       Драко встаёт с кровати и одевается в оглушающей, непривычной уху тишине. Он знает, что должен идти, чувствует это сердцем. Выскальзывает за дверь незамеченным. Однокурсники не останавливают его, не шепчут вслед и даже не смотрят, притворяясь спящими. Боятся, что он расскажет, использует чёрную метку и… Дальше? Как он должен со всем этим поступить?       Сон про мёртвых крыс уже не кажется таким невероятным.       И Драко это даже нравится. В неправильном, гадком смысле.       Он поднимается наверх, не встретив ни одной живой души. Находит Выручай-комнату по памяти и улыбается Долгопупсу, который ждёт его в полном одиночестве.       Невилл смотрит на Малфоя, будто не видит его перед собой. Он не хочет верить, что, вместо друзей, на его зов явился Драко. Только он один.       Зачем? Чтобы добить? Уничтожить то маленькое и живое, что в нём ещё осталось? На груди Малфоя прямо поверх мантии висит продырявленный фальшивый галеон. — Откуда у тебя монета? — шепчет Невилл.       Пропавшая Джинни вдруг представляется ему мёртвой. Невилл почти видит, как она, такая маленькая, знакомая и родная, лежит у ног Малфоя, а тот только смеётся.       Невилл боится, но, кроме страха, в нём есть ещё что-то. Ярость.       Злоба закипает в глубине его сердца и, жарко поднимаясь, шевелится в горле. Ему хочется кричать, рвать, делать больно. Так, как делали ему. По вине Малфоя и без неё. — Старый сувенир от друга, — отвечает Малфой и боязливо делает шаг к Невиллу. — Неужели и у тебя такая же? — он недолго молчит, а затем, заметив опухшее лицо и травмы, несмело спрашивает: — Кто тебя так? Кэрроу? — Твоими стараниями.       Выручай-комната открывает двери тем, кто трижды пройдёт перед ней, по-настоящему нуждаясь в помощи.       Невилл пятится от Малфоя и проходит перед дверью в первый раз. — Что тебе нужно? — Невилл вдруг понимает, что в любой момент может появиться кто-то из учителей. — Поглумиться пришёл?       Ему даже хочется, чтобы их застали после отбоя. Здесь, вдвоём. Хочется, чтобы Драко тоже получил своё и плевать на цену, которую придётся за это заплатить.       Малфой мнётся, теребит галеон, выжидает. — Где Поттер? — Драко смотрит Невиллу прямо в глаза, словно надеется, что в них отразится карта с крестиком на месте нового обитания Гарри. — Я не знаю.       Это ранит сильнее всего. Он, и правда, не знает.       Невилл решительно шагает к Малфою и проходит перед дверью второй раз. — Значит, он, и правда, бросил вас здесь? — бровь Малфоя приподнимается больше удивлённо, чем злобно. — Бросил друзей умирать?       Невилл выдавливает улыбку. Выходит плохо и так жалко, что Малфой морщится. — Ты, правда, думаешь, что надписи на стенах помогут? Что хоть что-то может помочь?       Крысы в стенах скалятся и умирают. В муках и с кашлем, захлебываясь собственной больной кровью. Драко и Невилл, оба слышат их предсмертные вопли, и синхронно оборачиваются, и смотрят. Туда, где коридор круто заворачивает, скрывая страшное.       Невилл чувствует, как что-то внутри него тоже умирает.       Драко прав. Надписи на стенах не помогут.       Он проходит мимо двери в третий раз, и та тихо отворяется за его спиной.       Драко слышит это и, испугавшись, как раненое животное, бросается на Невилла с кулаками. Без предупреждения, будто и сам не осознаёт, что творит.       Невилл с готовностью отвечает на его выпад. Они сцепляются в один шипящий и страшный «крысиный король», переплетаются хвостами и душами, чтобы жить и умереть вместе.       И всё же Невилл оказывается сильнее. Он отталкивает Драко от себя и пинком отправляет его в жерло Выручай-комнаты, что теперь — бесконечный коридор, полость в стене, из которой не выбраться. Всё, как Невилл и просил. Накрепко.       Малфой удивлённо хлопает глазами и что-то говорит. Невиллу всё равно. Он запечатывает дверь перед самым его носом, забрасывает ключ в самый тёмный уголок своего разума и забывает о нём навсегда. Так — хорошо. Неправильно, но до чего же хорошо.       Писк в стене кажется ему музыкой, самой удивительной и прекрасной на свете.       По коридору, отстукивая ритм, приближаются шаги.       Невилл садится на корточки и, тяжело дыша, ждёт, когда всё кончится.