Прошлое предсказывает будущее

      13 мая 2007 год. В канун её последнего рассвета.              Тяжёлые двери за его спиной еле приоткрылись с мерзким, режущим слух скрежетом настолько сильно, что он почувствовал, как капельки крови собрались в его ушных раковинах. Малфой не обернулся, его покой нарушен, и он не хотел знать, кто этот человек. Темнота скрывала его в своих объятиях и Драко охотно к ней ластится, она с ним с тех пор, как он себя помнит. Такая манящая, загадочная, трепещущая в его ладонях, полностью всепоглощающая. Уютно поселившаяся в его крошечном сердце и необычной душе, становясь ящиком Пандоры.              Послышались медленные, вкрадчивые, практически не открывающиеся от мраморного пола, шаги, заполняя открытое пространство цоканьем каблуков и ароматом лёгкого освежающего парфюма. Драко неосознанно сделал глубокий вдох, приводя свою грудную клетку в движение, напоминая себе о том, что всё же он человек. Мужчина обернулся в противоположную сторону огромного балкона, настолько огромного, что на нём можно было разместиться по разные стороны и даже не заметить друг друга, если не сделать это целенаправленно.              — Грейнджер... — всего лишь одно слово. Чертова фамилия, которая заставляла плыть перед глазами прошлое. Какой это по счёту раз? Ему кажется, что количество произнесений её фамилии должно сделать его рекордсменом. Рекордсменом в области «Грейнджер». — Неужели наша любвеобильная леди не оценила размах сие чудного бала в собственную честь? Как жаль, как жаль, сколько стараний впустую.              — Малфой... Я рада, что ты удосужил меня своим присутствием, на более я рассчитывать не могла, а на менее — честно пыталась, — ещё цветущая молодая, но уже женщина, обернулась к нему лицом, невзначай разглаживая специальные складки на своём утончённом белом платье.              — А я вот не рад, что ты в ответ удосужила меня своим присутствием, нарушая мой покой.              Естественно, что Малфой заметил её действие и, конечно же, обратил внимание на её элегантное платье, в котором она всё равно оставалась школьной заучкой Грейнджер. Из неё это было нельзя вытравить, это было с ней единым, это была она. Под слоем косметики; тяжестью чар, держащих её волосы хоть в минимальном порядке; в стягивающим, каждый миллиметр её кожи, платье; в чёртовых шпильках, ремешок которых болезненно перетягивал кожу лодыжек, оставляя натёртые раны и слабые кровоподтёки, которые после каждого шага увлажнялись всё сильнее.              Она была красива. Красива в своей боли, которую она лелеяла на своей груди, как новорождённого ребёнка. Он мог поклясться, что сейчас она воплощение того, что даже боль бывает красивой и изящной. Предоставлением того, что некоторые созданы для того, чтобы находить себя в этом. Предоставлением того, что он не один. Не сейчас. Не с ней. Если бы не все эти злосчастные установки, принципы, мысли, убеждения, отвратительные, гадкие, практически ублюдские, чувства, то он бы упал перед ней на колени, боготворя.              Она прекрасна. С этой огромной, бушующей тоской Тихого океана, которая миролюбиво расположилась под её глазами, принимая форму мешков, несуразно огромных для её небольшого лица. Глаза. Большие, отвратительно огромные, с омерзительным цветом уходящей осени, со смехотворным, вечно горящим, взглядом, будто из её зрачков сейчас полетят ракеты. Прямо в него, ему всегда так казалось. Перегорели. Как обычная свеча, как, дементор возьми, обычная маггловская лампочка. Из них лишь исходили фибры мертвеца.              Прямые линии на экране аппарата, отслеживающего сердцебиение. Потенциальный покойник, вот-вот переступающий грань. Едва устоявший перед шагом в могилу, складывая руки на своей груди, блаженно закрывая глаза в предвкушении падения, которое сладко щемило небьющееся сердце.              Мерлин мой, нет. Грейнджер, нет. Нет! Схвати мою руку, ну же, я тут, не смей падать! Не смей закрывать свои омерзительные глаза, отражающие прелесть этого мира, не смей лишать меня этого диссонанса! Просто не смей.              — Я чувствую это. Чувствую пустоту. Чувствую темноту, она повсюду. Мне нечем дышать, Драко. Нечем.              От его громкого выдоха, которого Драко не делал с того самого момента, как Гермиона сюда вошла и заставила воздух пахнуть ею. Девушка сделала несколько шагов в его сторону, чтобы взглянуть ему в глаза, чтобы хотя бы там найти смысл. Найти причину, следствие, мысль, ускользающую от неё, как только льды его серых глаз обрушились на неё. Они принуждали чувствовать себя так, будто она уходила под воду и та мигом застыла и покрылась слишком толстым слоем льда, не позволяя ей вынырнуть, выдохнуть. Выжить.              Гермиона даже не стремилась найти выход, ей надоело себя спасать, она медленно шла ко дну в своём красивом платье. А Драко всё смотрел на неё сквозь призму, не произнося ни слова, приказывая ей вынырнуть. Разбить своей пустой головой лёд, раскромсать череп, окрасить воду кровью, но сделать это. Сделать этот чёртов вдох своей костлявой грудью, и упасть в агонии на острые колени, оглушить себя и его криком от ломающихся костей. Извиваться от нескончаемой необъятной боли на льду, чувствуя, как он плавится от температуры её тела, от горячей крови, застилавшей его, словно красная дорожка. Жалеть о каждом своём вдохе, но дышать. Дышать и жить.              Нет, я не могу. Не заставляй меня. Отпусти. Ну пожалуйста.              Его острый взгляд, врезавшийся в её израненное тело, оставлял новые порезы. Его взгляд стал её личной «Сектумсемпрой». Она покрывалась инеем, её внутренние органы укрывались морозной стружкой, сжимаясь в попытках стать атомом и расщепиться в воздухе. Грейнджер хотела того же. Стать ничем. Стать всем. Стань пустотой. Его руки грубо схватили её за плечи и несвойственно нежно трясли, как тряпичную куклу. Гермиона всё смотрела на него, будто в последний раз, будто запоминая.              «— Я не могу, Малфой, не могу. Отпусти.              — Не смей, Грейнджер, только не ты! Ты не могла сломаться, кто угодно, но не ты!».              Их немой диалог, прочитанный в глазах друг друга, напоминал прощание. Напоминал последнее действие в игре, отделявшее от поражения только этот незримый шаг. Каково это играть в игру, зная, что не сможешь одержать в ней победу? Им просто стоило ещё раз заглянуть друг друга в глаза, чтобы понять это.        ***       29 июня 1997 год. Последний закат его солнца.              Похороните его под заходящими лучами. Пусть оно в последний раз коснётся его мертвенно бледной кожи. Пусть выжжет на его груди сожаление. Пусть все знают, что он утонул в собственной тьме, не прося о помощи, но пусть знают, что ему жаль. Жаль до тех самых пор пока покойник не падёт несгибаемым перекладиной, секундами ранее неся его имя и бремя. На астрономической башне заходил закат. И солнца, и него. Завтра он умрёт. Возможно не телом, а всем тем, что старательно прятал внутри себя в самых тёмных закромах сознания, чтобы никто не обнаружил его. Чтобы никто не обнаружил человека в нём, который завтра умрёт.              Интересно, каково это в шестнадцать не чувствовать себя живым ни на йоту. Не чувствовать ничего, кроме непрекращающейся агонии во всём теле, таком юном, неокрепшем, себе не принадлежащем. Его пальцы до сих пор подрагивали после круциатуса, пущенного в спину собственным отцом.              «— Как ты и заслужил. Ты не в состоянии принимать боль лицом к лицу, трусливый негодный мальчишка. Мне стыдно перед Тёмным Лордом, что породил такое отродье.              — Чувство твоего стыда не может быть больше того, что испытывал Абраксас, смотря на тебя».              И ещё круциатус. Волна боли окатила его с новой силой, как в самый страшный шторм. Его кровь закипала в жилах, обращаясь в мерзкий багровый пар, и оседала на стенках сосудов. Его глаза закатывались и больше не хотели открываться. Ногти сломаны, а дорогой французский мраморный пол в царапинах, залитыми кровью. Эта алая субстанция, будто не могла находиться в нём, истошно ища выход».              Драко тряхнул головой и вынырнул из воспоминаний вчерашнего дня, когда за спиной послышался то ли шорох, то ли писк, то ли скрип. Периферическим зрением он заметил у входа в башню копну карамельных волос, так отчаянно напоминавшую ему гнездо орла рейвенковцев.              — Я думал в Хогвартсе мыши завелись и оказался прав, — слабая усмешка коснулась его бледных тонких губ, когда Малфой услышал тихое фырканье. — Или же всё же лисята? Знаешь, такие противные, вездесущие, чрезмерно пушистые и громко фыркающие с поводом или без него. А, что скажешь, Грейнджер?              Она тряхнула волосами, будто сбрасывая с себя все чувства, чтобы он не воспользовался ими против неё самой. Оставляя только уверенность, бесстрашие и толику собственной важности. Правдивость этих чувств в ней сейчас была обратно пропорциональной его. Но ведь Гермиона ему этого не скажет и не важно, что Малфой это понял сам и лишь дал ей иллюзию её положения.              — Не знаю, как с мышами и лисами, но один хорёк в школе точно есть, — Драко хмыкнув, услышав её слова, отвернулся и уставился на линию горизонта. Её слова его никаким образом не задели, возможно, даже слегка развеселили. Она не умела делать больно словами, в отличие от него. Она вообще не умела делать больно, чёртов ангел с гриффиндорским нимбом над орлиным гнездом. Но почему он сейчас сжимался вокруг его шеи, распарывая слишком тонкую кожу. Малфой запачкал её нимб своей кровью. Прости, Грейнджер. Я не хотел. — Малфой... Я не буду это повторять или запоминать происходящее сейчас, но если так случилось, что мы встретились, то я позволю себе данную наглость, после можешь сбросить меня с башни, но знай, что я ухвачу тебя за собой.              — Что за суицидальные отсылки к «Сиду и Нэнси», Грейнджер? Если ты думаешь, что я в полёте скажу тебе то, что они друг другу, то ты ошибаешься. Я успею тебя несколько раз проклянуть, пока не превращусь в лепёшку на газоне, и это будет явно лучшим, что я сделал перед смертью, — он смерил её пренебрежительно-насмешливым взглядом, удерживаясь от того, чтобы наговорить ещё больше гадостей. Эта гриффиндорская мать Тереза наверняка решила, что он нуждается в её помощи. Да Драко с большей охотой дементора поцелует, нежели продолжит её слушать.              Гермиона громко выдохнула, цепляясь за ткань кофты на изгибах локтей, принимая защитную позицию. Страшно, Грейнджер? Правильно. Это всегда было правильно. Ничего другого она не имела права к нему испытывать. Не имела, не могла и не должна. Так правильно, так легче.              — Я сброшу тебя с башни прямо сейчас и не позволю ухватить меня с собой, Малфой, если ты не прекратишь меня перебивать.              Ты уже падаешь, Грейнджер.              А я лечу прямо за тобой.              — У тебя одна минута, если ты не успеешь, то проверим, умеют ли слащаво-ангельские гриффиндорцы летать, — он упёрся спиной в железные прутья перила, ограждающие его от начала конца и с поддельным интересом уставился на её неказистое лицо, которое только начало приобретать девичьи черты.              — Не сочти меня слишком наблюдательной, но так, в принципе, и есть. Просто хочу сказать, что ты выглядишь слишком болезненно и тебе лучше что-то с этим сделать. Ещё немного и потеряешь себя...              Милая, милая Грейнджер, я и не находил.              — Это не моё дело, да и мне всё равно, но может тебе нужна помощь? Мадам Помфри, профессор Снейп... Дамблдор?              Спусковой крючок сорван. Пули летят, не разбирая траектории, на всецелое поражение. Она не умрёт от падения — он её задушит. Своими руками. Будет сжимать её мерзкое горло, из которого посмел вырваться её отвратительный голос. Будет сжимать, пока она не начнёт задыхаться и синеть, пока её шея не покроется синяками, пока Малфой не услышит хруст, пока её голова безвольно не завалится на бок. Драко убьёт её, убьёт первой.              — Мне не нужна ничья помощь, — тихо зашипел Малфой, подобно Василиску, от чего стало ещё страшнее, и Гермиона пожалела о том, что вообще могла о нём переживать.              В одно мгновение её лёгкое хрупкое тело стало переброшено на половину за перила балкона. Железная перекладина больно впивалась в спину, собирая всю боль в позвоночнике. Её ноги скользили в поиске опоры, но он слишком её наклонил — она либо упадёт, либо он переломает ей позвоночник. Гермиона схватилась мертвой хваткой за его рубашку, лишь бы найти точку опоры. Его глаза метали молнии и если бы её не пугало то, что она может умереть так глупо, то они бы её уже испепелил. Челюсть ходила ходуном, зуб на зуб не попадал, создавая тошнотворный скрежет. Вдруг его губы растянулись в ухмылке, такой пугающей, маниакальной, искусно пришитой. Драко оторвал от неё одну руку, удерживая второй, и заметил, как она подавила в себе зарождающийся крик, вместо этого продолжая его сверлить осуждающее, с некой долей презрения, которого несколькими минутами ранее не было. Его рука медленно поползла вверх по школьной белой рубашке, девственно касаясь её кожи через ткань, а после крепко сжала горло. Малфой наклонился к ней, практически выталкивая их через перила, агрессивно, но так интимно шепча.              — Мне не нужна ничья помощь, дура ты гриффиндорская!              После он отпустил её горло и её саму, а затем направился прочь оттуда, замечая, как Гермиона присаживается и прислоняется спиной к ограждению, потирая рукой шею.              Мне нельзя помочь, Грейнджер. Я смертник.              Следующий раз Драко появится на астрономической башне завтра, наставляя палочку на директора.        ***       Гермиона больше ничего не сказала, а он не отвечал. Драко просто по-прежнему держал её за плечи, надеясь, что боль от синяков вернёт ей чувства. Он надеялся, что она не поступит с собой так, не поступит с ним так. С ними. С несуществующими абстрактными ними. Гермиона продолжала изучать его пустым взглядом, всё надеясь найти в нём смысл. Её смысл. Так глупо, Мерлин, так глупо. Но так правильно.              Его беспокойство пробивалось сквозь собственную броню, как цветок из-под асфальта. Грейнджер заметила этот чудный маленький росток. Девушка улыбнулась и медленно качнулась вперёд, позволяя ремешкам туфель выдавливать из ран кровь, бившуюся под сильнейшим импульсом. Гермиона едва коснулась уголка его губ своими и отступила в сторону двери, молча шагая к ней, оставляя его одного, но у самой двери обернулась в половину оборота.              — Я падаю, Драко.              — Я держу тебя.              — Какой смысл, ты тоже падаешь.              Дверь за ней закрылась с всё тем же мерзким скрипом, который не перестанет эхом биться в его черепной коробке.               «Пришла закатом, ушла рассветом».