Пролог

- Не забудь почистить зубы! – ласковый голос вырвал из тягостных размышлений, перед тем как громко захлопнулась дверь, и по квартире раздался металлический звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Хрупкие ноги уставшего тела, что не получало ниоткуда сил вот уже три дня, понесли меня в ванную. В отражении мелькнула странная тень, напоминающая отдалённо какое-то подобие моего лица. Звук воды протяжно отдавал звоном в ушах, который не прекращался ни под какими воздействиями. Мягкая щетина начала мягко скоблить зубы, которые вот-вот должны были посыпаться от недостатка сразу всех витаминов. Я не выходила на улицу… сколько? Месяца три? Кажется, с тех пор, как навязчивые звонки перестали трубить в ушах ежедневно, заставляя поглощать хотя бы половиной разума сказанные учителем слова. С тех пор. Глаза быстренько пробежались по незнакомой влажной комнате: кажется, мама совсем недавно принимала душ, а я даже забыла, что она вообще существует. Не слышала тонкого трения мочалки о грязное тело и не почувствовала тепло распространяющегося по дому пара. Настолько мысли в последнее время заглотили. - Не могу больше… После нескольких секунд зубная щётка словно сама упала в раковину, пачкая идеально чистую белую керамику такой же белой пастой. И отчего она тогда вообще была видна, раз по цвету не отличалась? Пустой взгляд встретился в зеркале с синими от морального выгорания глазами. Тело больше не выдерживало томительного ожидания странного чуда, что непременно должно было когда-нибудь произойти. Но чем сильнее оно приближалось, тем меньше верилось в его осуществление, тем больше хотелось убежать от этого ожидания подальше. «Дробовик» - раздавался эхом в воспоминаниях писклявый голос соседского мальчика, у которого я старалась незаметно выведать наиболее лояльные способы привести свой неумолимо отчаянный план в жизнь. У меня не было дробовика, как и не было того, у кого можно было одолжить огнестрельное оружие. Кровать приняла мягкостью объятий, мгновенно позволяя провалиться в сон, который казался подарком высших сил, борющихся за мою душу где-то, где обычному человеку не суждено было побывать в земную жизнь. Не помню, чтобы когда-нибудь у меня возникали сомнения о реальности этих снов – ничто в тухлой жизни не могло сравниться с тем, чтобы прикоснуться к лучам солнца последним пером на крыле, что блаженно несло девицу куда-то далеко, где сказки переставали быть странным мифом, созданным только для развития воображения маленьких детей. Но ждала с трепещущим нетерпением каждый сон я не из-за внеземных ощущений, которые не каждый способен постичь. В этом крылось нечто другое, неудачно сложившиеся обстоятельства, заставляющие сердце вновь и вновь пропускать удары, стоило мне только заметить краем глаза причину этих самых обстоятельств. В этот раз ничего не выходило: сон словно отторгал, не давал вкусить сладкий плод успокоения, ударяющего по голове каждый раз, стоило только закрыть глаза. Они становились недоступными, человеческий мозг блокировал эти безмятежные видения, обеспокоенный состоянием ветхой не по годам души. Встала, обдала лицо ледяной водой, чтобы хотя бы на время понизить жар, что не отпускал ни днём, ни ночью, словно пытаясь сжечь изнутри, пылал в каждой поре, в каждом миллиметре кожи. Я так явно его ощущала в каждой части тела, что могла сказать с точностью, где сейчас температура выше всего. А эта вода… не помогала. Никогда. Скорее, напоминала в сотый раз о том, какую судьбу я сама для себя выбрала, словно упрекая этой ничтожной пыткой. Заботливая мама убрала подальше от дочери все предметы, хотя бы отдалённо напоминающие о том самом плане, который вслух я не решалась произнести даже самой себе. Тихо завибрировала маленькая коробочка, звеня немного громче на потрескавшемся комоде, но всё так же неслышно, если хорошенько не прислушаться. Её мне купили, чтобы хоть как-то разбавить это намеренное одиночество, попытаться достучаться до души, что всю жизнь не принадлежала этому миру. Мне в нём не было места – здесь это мамино счастье было лишь призраком, случайно в каком-то моменте завернувшим не туда. Коробочка так и осталась лежать на комоде, провожая незаметным писком до кухни. Стакан воды. Эта бренность тела, которое постоянно чего-то требует, чтобы не сгинуть, заставляла каждый день делать хотя бы пару неприятных глотков, которые отдавали режущими ощущениями в горле, словно бы в него заталкивали клинок. «Тебе просто нужно дождаться. Пожить немного там, чтобы ощущения от этих мест стали в миллионы раз красочнее.» «Ты должна это сделать. Ты не можешь бороться с Его волей» «Держи лицо. Если достойна, ты справишься. А в ином случае – тебе и ждать нечего» Эти нашёптывания из сновидений не отзывались в душе, не заставляли её гореть. Я была с ними крайне несогласна – настолько, что теперь без тени сомнения брала в руки то, что способно было предать их неконтролируемой ярости. Неповиновение Его воле, что отзывалось в их телах паникой на грани страшной истерики. «Отчего ты так? Расскажи, что тревожит, и станет легче!» Я зажмурилась до белых бликов в темноте опущенных век, отгоняя этот приторный голос как можно дальше. До омерзения противная жалость – вот и всё, что она получала, вглядываясь в стеклянные от тонн таблеток глаза, умоляющим тоном прося разъяснить причину такого состояния. Ей всегда было не до конца ясно, что она упустила в воспитании, где и какую совершила ошибку, и винила только себя в отсутствии света, о котором она десятки лет молила Господа. А мне не хватало сил и совести хотя бы раз признаться вслух, что это просто судьба, удовлетворённо обозревающая все эти события, очень злобно и беспощадно подшутила. Отняла последнюю надежду на счастье, которого она дрожащими руками касалась в душных стенах пропитанной запахом спирта больницы. - Осточертело. Даже не разглядывая никогда не являвшийся родным дом, произнесла, получая удовлетворение от того, что теперь подкреплю бумажные слова каменными действиями. Не осмелилась уйти, не говоря ни слова в этих четырёх стенах, ставшими для меня недолгим проклятием. А это освобождение, для многих других показавшееся бы слабостью, бездумным поступком, вымученным несуществующими проблемами, для меня казалось предназначением, не выполнить которое было невозможно. Я чувствовала ответственность, которую несла с самого рождения, и о которой ни один человек вокруг даже не догадывался. Всё было правильно и честно – так, как должно быть. «Надеюсь, старушка, ты не падёшь духом» - последняя мысль в голове перед тем, как план был совершён, и победные фанфары боли прошлись по телу едким ощущением. Эти двадцать секунд забвения этим миром, что словно сам толкал в бездну мечты, где не придётся закрывать глаза, чтобы окунуться в это чувство с головой. Тук. Тук. Ту-ук… Последние скрипы останавливающегося сердца были гораздо более протяжными, чем остальные, словно растягивая момент до эйфории сбывшейся мечты. И время между ними сокращалось, перерастая из секунд в минуты, а после и вовсе в тянущуюся бесконечность теперь уже непрерывной жизни. Эту возможность нельзя было упускать: я дала себе обещание, что возьму от неё максимум. Закрыла глаза. Открыла. Свет.