огонь его страстей

«У меня есть только две любовницы: религия и наука. Ласкай меня одной рукой и пытай меня другой» Бартоломью уж давно не был юн. После сорока пяти лет на бренной земле вполне можно отличить грешника от истинно верующего. Почти тридцать лет подряд он жил, чтобы служить. Бартоломью был уверен в том, что он был создан для того, чтобы обращать в Его веру потерянных и очищать мир от безбожников. И ничто не могло потрясти его веру во Всевышнего. Но были и те, кто не вписывался в его картину мира. Магия проникла в него постепенно. Поначалу он даже не замечал те следы волшебства, которыми окутала его ведьма. Но вскоре не проходила и секунда в его жизни без воспоминаний о прихожанке в Церковь Первозданного. И каждый раз ему приходилось напоминать себе, что те чувства, что она в нём вызывает, тот огонь, что разгорается при одном её появлении, всё должно сгореть. Но не он. Иначе, кто будет кропотливо вычищать этот мир от зла. Чтобы сделать сам мир лучше, стоит начать с себя. Став священнослужителем, Бартоломью сам выбрал смирение плоти и духа ради Господа Бога своего, и он придерживался выбранного пути. Единственный, кто достоин его любви — Первозданный. Полюби Господа Бога своего от всего сердца, от всей души, изо всех сил. И из всех своих сил он пытался отречься от чувств к Эстер. Конечно, Бог не лишил его испытания, и если он не пройдет его сейчас, то будет гореть в аду за все, что он сделал или сделает. Бартоломью страдал. Страдал каждый раз, когда думал о ней, страдал всякий раз, когда его голову посещали мысли и образы слишком низкие для священнослужителя. Он должен был отрекаться от них, сторониться её и скрывать свои настоящие чувства, вырывавшиеся из него. Ему нужно было выговориться, и не было места лучше, чем церковь, что казалась такой родной и такой божественно-спасающей в его положении. Внутри церковь раскрывала свои объятия, словно материнская нежность, окутывающая изнутри. Свет, проникающий сквозь стекла витражей в столь поздний час, создал пёстрые узоры на стенах, рассказывая свою историю терпимости и надежды. Шёл третий час. Ведьмовской. Стоя перед алтарём в церкви, Бартоломью ощущал, как душа его вздрагивает под тяжестью невысказанных чувств. Здесь, в этих священных стенах, где каждый камень пропитан молитвами и верой поколений, он искал покой и искупление. Прямо сейчас, перед лицом святости, Бартоломью старался избежать и уклониться от тёмных дум и противоречий, но как бы ему не хотелось молча завершить молитву, из его груди вырвался тяжёлый вздох. Слова и секреты, которые ему стыдно проговаривать даже в церкви, дьяволом вытаскивались из его уст: — Первозданный, не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Я, слуга Всевышнего, предан вере и церкви, но даже в сердце священника, горит пламя человеческой страсти, настолько жгучей, что оно лишь во сне остается мне подвластным. Я согрешил перед Ним, отступил от пути, который считал священным и отвернулся от святости, за что поплатился сполна. Теперь моя душа окутана мраком, и я не могу найти в ней покоя. Алтарь предстал перед верующим священном плато, где касание небес переплеталось с прикосновением земли. Здесь священник, как путник в мире вечных вопросов, пытался найти своё место, свою долю покоя. Он опустился на колени перед величественным алтарём, словно смиряющийся перед своими собственными слабостями, и старался найти покой в запахе свечей и звуках тишины. — Как демон, я ухватился за имя её, как последнюю нить моей святости. Её глаза, как черные вороны, кружат надо мной, принося весть о моем упадке. Я пытался подавить этот огонь, пытался предать его забвению, но чем больше я гасил его, тем горячее он разгорелся внутри меня. Я знаю, что должен сжечь этот грех на костре, но в то же время я готов сжечь весь мир, лишь бы остаться с ней. И я готов сам вступить в огонь, лишь бы не видеть её в своих снах. Согласен я на вечные мучения в Аду и отречения от меня Первозданного, чтобы лишь на мгновение ощутить её близость. Я — безумец, она же — посланница ангела и дьявола в едином лице, разрывает меня между раем и адом. Эта церковь — последняя надежда на спасение, его убежище от сомнений и мук. Здесь, среди тишины, он жаждет услышать голос Божий, который унесёт все беспокойства и даст наставление. Здесь, в молчании, он жаждет услышать голос, который мог бы успокоить его магнитные бури. И вдруг, словно ответ на его скрытые желания, вместо голоса Первозданного он слышит её голос — грешницы, ведьмы. Молитвы и мысли Бартоломью вдруг начинают терять форму, словно капли дождя на стекле, сливаясь в одну неразличимую массу. — А Я говорю вам: любите врагов ваших, — Эстер появилась из ниоткуда. Её образ перетянул всё внимание на себя. Бартоломью не мог понять, сходит ли он с ума, или же ведьма действительно цитирует Священную Книгу. Она, как и он, в одну из их встреч, просто сидела на скамье. Только в этот раз она смотрела прямо на него, когда говорила. Ему было видно всё: её ямочки на щеках, зачарованные глаза и собранные в аккуратную прическу волосы. — Неужели теперь я прервала Ваше общение с Первозданным? — она издевалась. Ему точно казалось, что ведьма насмехалась над ним, просто начав этот разговор. А продолжая его, Отец Бартоломью соглашался на совершение греха. — Любить врагов, это заповедь, которая учит нас преодолевать зло добром, — Священник лишь ответил на её первый поставленный вопрос. Все-таки они находились на его территории. — Бог — не палач, а врач. Со стороны операция может показаться насильственным актом над человеком. А на самом деле, это — акт любви из желания блага. — Врагов? А у вас есть настоящие враги, священник? — Эстер прошептала, словно нежный ветерок, который может превратиться в бурю. — Ведь все мы, творения этого мира, дети одного Бога, не так ли? — Люцифер тоже был Его созданием, но восстал против Бога, а потому был изгнан из Рая. Точно так же всех грешников и ведьм, которые восстают против Его воли, эти воплощения порока, нужно заставить гореть в геенне без шанса на прощение. — Порок? — Бартоломью шагал всё ближе и ближе с каждым её словом. — А что, если в пороке можно найти истинное понимание и сопереживание? Её голос стал теплее, почти убедительнее, но Бартоломью поднял руки, словно создавая барьер перед ведьмой, что пыталась проникнуть, как ему казалось, в его мысли. — Вы верите, что Бог смотрит на вас исключительно через призму света? — спросила она. — А что, если Он видит и мрак, и свет, что скрыты в наших душах? Может быть, Он жаждет, чтобы мы нашли путь к примирению и пониманию друг друга, даже если мы считаем себя врагами. Бартоломью внутренне боролся, словно пытаясь усмирить бурю в своей душе. Ведьма говорила слова, которые казались ему чужими, но в их звуках звучал вопрос, терзающий его разум, требующий разгадки. Как тяжело быть разрываемым между светом и тьмой, между обетами и желаниями. Его вера, как яркая звезда, сверкающая на небесах, противостояла жажде человеческой привязанности в эту данную секунду, и для себя Бартоломью решил, что его переживания — это жертва, его испытание, данное свыше. Священник упал к ногам Эстер. Подсвеченные светом призванных изгнать тьму свечей, его черты казались более выразительными, наполненными муками сомнения и жаждой истины. Руки Бартоломью лежали на расписных каменных плитах соборного пола, словно они искали опору в этой священной обители. Пальцы дрожали от тяжести внутренней борьбы, а их кончики нежно касались старых трещин на поверхности, словно ища ответы в самой глубине истории. Нет, он не спешил дотрагиваться до Эстер. Ему казалось, что лишь одно его касание сразу же определит его финал. Но пока они лишь разговаривают, а в полемике нет ничего грешного и неправильного. Ведь для поисков ответов и помощи затерянным душам и нужны священники, не так ли? Его глаза, отражавшие мрак внутренней борьбы, поднялись к Эстер, словно они пронзали её душу в поисках ответов. Его руки легли по обе стороны от её бёдер, оперевшись в дерево скамьи, на которой она сидела, словно мосты между их двумя мирами, мирами веры и тайны. «Твоя кожа, словно алтарь искушения, а я — безбожник, касающийся его грешными руками. Как огонь, который пожирает свою жертву, мое желание тлеет и разъедает меня изнутри. Я не могу скрыть своей слабости, как бы я ни пытался воплотить себя в образе святого. Моя молитва становится просьбой о силе сдерживать себя, но чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее тяга,» — он возвысился над Эстер, теперь смотря на неё сверху вниз. — Я пленник своего же внутреннего ада, — колени его твёрдо стояли на полу, словно символ веры, которую он охранял в своём сердце, и в то же время, Бартоломью склонился перед загадкой, что предстала перед ним. Он чувствовал всё: раздражение, негодование и что-то ещё, что он старался скрыть даже от самого себя. Этот разговор бросил вызов его вере, и он чувствовал, как ярость злобно шипела внутри него. Бартоломью до такой степени сжал пальцы, что под его ногтями остались деревянные щепки. Ведьма, Эстер, была представительницей всего, что он должен был изгонять из своего мира, и в то же время, она была искушением, которое он не мог отпустить. Теперь он смотрел прямо на неё. В его глазах была ненависть ко всему магическому. В её же он видел отражение своей слабости. Его гордость столкнулась с открытием собственного бессилия, и это раздражало его. Он захотел встать и цепко ухватить её за подбородок, заставляя вскинуть голову, но вдруг Священник ощутил, как его пальцы касаются пустоты, вместо того чтобы дотронуться до тёплой кожи Эстер. Напоследок Эстер лишь улыбнулась, словно зная, что её слова оставят след в душе этого терзаемого чувствами священника. Её образ исчез, словно сон, растаявший на рассвете. Он открыл глаза и осознал, что все это время он стоял на коленях у алтаря, его руки опирались на стол. Это был реальный мир, где торжествовали вера и обеты. Свет свечей осветил его иссиня-чёрное облачение, и он почувствовал себя уязвимо и обнажённо. Внутри него таинственно перемешались чувства — удивление, страх, гнев и стыд. Он осознал, что та буря, что развивалась в его душе, была скорее отражением его собственных внутренних конфликтов, чем реальным появлением ведьмы в церкви. — Моё сердце разрывается между желанием и верой. Между тем, что я хочу, и тем, что я знаю, что правильно. Я проклинаю свои страсти и жажду очищения, но даже в этом бунте я видел моменты божественного света, когда моя душа освещалась и я чувствовал себя настоящим слугой Первозданного, — словно обвиняющий голос внутри него, он осудил себя сам за свою слабость. Бартоломью ненавидел себя за то, что допустил, чтобы эти эмоции так сильно повлияли на него. Однако он все никак не мог решить, готов ли он стать жертвой собственной слабости, чтобы в итоге обрести истинное спасение, ведь его молитва вечна, а переживания временны, и в этом постоянном противоречии каждый находит свою судьбу.