Увидеть.

Она сильно раздражала его своей слабостью. Она была ни на что не способна. Просто существовала обузой для окружающих её людей. Он ничего не мог с собой поделать, но он влюбился в жалкую соплячку. Она была поистине прекрасна. Короткие, русые и ничем не примечательные волосы, маленький, но поломанный им же нос, тонкие губы и пустые глаза. В них он мог смотреть не отрываясь, ведь его же никто за этим не застукает. Она часто ходила с чёрной, не идущей ей повязкой, которую он постоянно стаскивал с её лица, в надежде посмотреть на эти красивые пустые глаза, но постоянно натыкался на закрытые, непонятно зачем, крашенные веки. Она не знала, кто и зачем постоянно рвал её ленту, но ей было всё равно, ведь в рюкзаке про запас лежали ещё десять таких же штук. Он считал её слабой, ведь у неё была причуда, которая навредила ей же. Она жила счастливой жизнью, но так глупо и не рационально использовала свой квирк, лишив себя зрения. Она безумно раздражала его, но он любил её. Она была, как Бог для него, как воздух, но она бесила его. В детстве он часто игрался с ней в песочнице, помогая украшать построенный ею замок, но даже тогда она жутко бесила его, ведь она была ангелом во плоти. Яркая, добрая, готовая прийти всем на помощь, и главное — причуда позволяла ей это, но она так легкомысленно использовала её. Её квирком было превращение абсолютно любого вещества в абсолютно любое другое вещество. Она глупо создавала из камней армии кукол, из ненужной макулатуры домашних питомцев, которых он ненавидел всем сердцем за искусственное происхождение. Она могла легко стать профессиональным героем, но её эгоизм не дал этому произойти. Какой идиот мог бы додуматься до такой безумной идеи, как создание предмета, превышающий её способности? Она создала огромный дом возле берега моря, пока её лимитом было вещество не более двух метров в длину и ширину. Она была такой тупой… Лишилась глаз и перестала видеть красоту мира. Перестала видеть маму, папу, Кацуки. Им было по восемь лет, и он сломал ей до сих пор не сросшийся нос. С тех пор он всё время делал ей пакости. Толкал, ставил подножки, щипал, но никогда не использовал причуду. Она была без понятия о том, кто над ней постоянно издевается, но если он использует свои взрывы, тут же всё поймёт. Она дико его раздражает, но он любит её всем своим прогнившим сердцем. Они вместе поступили в Академию UA, но она всё ещё была слабой. Она поступила на общеобразовательный курс, но он видел её каждый день и заносил ей по одному её любимые цветы — ромашки. Она, глупая, не знала, кто же её тайный поклонник, который вечно, когда она где-то одна, суёт ей в руки по одному цветку. Всё, что она знает — от этого человека приятно пахнет Рождеством. Не мандаринами, традиционной едой или елью, а пиротехникой. До того, как она стала слепой, они с папой каждый Новый Год выходили на улицу и пускали фейерверки, от которых исходил запах чего-то неприятно горелого, но… Такого родного. Этот же аромат источает и её друг, голос которого она всем сердцем хочет услышать. Он был добр с ней, хоть не сказал ни слова. Он даже не дотрагивался до неё, но она понимала, что из всех, кого она знает, он самый добрый. Она слышала его дыхание. Оно было громким и хриплым, но одновременно нежным и спокойным. Она может узнавать его по звуку шагов. Они были широкими и развалистыми, и по всей видимости, руки его были вечно спрятаны в карманах штанов, судя по походке, которую она тоже представляла у себя в голове. Она училась в Академии её мечты уже две недели, и у дома в вазе у неё стояли десять ромашек, которые постепенно вянули, но она не выбрасывала их. Её мама не понимала, откуда и зачем она берёт цветы, но смирилась с этим уже после первой недели. Спустя ещё одну из окна она увидела уж очень странную картину, как их блондинистый сосед шёл рядом с её дочерью, одну руку спрятав в кармане, а в другой держа ромашку. Та самая ромашка, от запаха которых у них в доме уже повеситься хочется, но девушка не даёт их выкинуть, говоря, что сохранит их. Она заметила их далеко от дома, поэтому не видела, чем они занимались, но точно знала, что блондин молчал, пока её дочь говорила, не смолкая. Она тянула к нему руки в попытках дотронуться, но он резко отскакивал, уже открывая рот, чтобы что-то сказать, но вовремя замолкал. Ещё один месяц учёбы в UA — и в доме почти три десятка ромашек, некоторые из которых она уже засушила в специально заведённом альбоме. Он в который раз удивлялся и раздражался её тупости, когда она наивно приглашала его в дом, даже не предполагая, что поклонником мог бы оказаться какой-нибудь маньяк. Он уже был на пороге её дома, как она неожиданно схватила его за предплечье, громко восклицая слова приглашения, и что она не терпит отказов. Дверь была открыта, и в проёме стояла её мать. Он видел её много раз в детстве, когда ночевал у них, либо просто играл. Она узнала его, усмехнувшись, и попросила дочь не лезть к бедному парню, и та послушалась. Через ещё несколько месяцев Кацуки решился, и всё-таки признался. Она впервые услышала его жутко знакомый голос, и чтобы подтвердить свою догадку, с первых же его слов дотронулась до его волос. Колючие.