губительная привязанность.

Ты моё наказанье, Моё запретное желание. И спасение мне нет, И рыскание во мне нет. Мне нет прощения за грехи перед тобой. Ты гибель моя, Мой неизбежный конец.       — Запомни, дрянь, пока твоя милость принадлежит мне, только у меня есть полное право решать, как будет проходить процесс, — произнес Израиль с холодным презрением в голосе и влепил Палестине пощечину с такой силой, что звук эхом разнесся по спальне.       Измученное тело покорно лежало под жестким натиском, принимая правила игры палача и господина в одном лице. Не было намёков на нотки сопротивления, на прозрачные слёзы, на пронзительные крики, как раньше, осталось только подчинение и смирение. Палестина никак не решалась взглянуть в чёрные глаза Израиля. Ничего, кроме похоти и гнева, там не было. Багровые и лиловые синяки с высохшими слезами красиво украшали печальное лицо девушки. Она дрожала всем телом, как осиновый лист на ветру, ощущая на себе самый жестокий натиск Израиля, который продолжался, кажется, с самого утра.       Всё началось тогда, когда Израиль резко переступил порог комнаты, пока Палестина крепко спала в теплой постели. Она даже не почувствовала его присутствие, потому что видела сладкий сон, где была по-настоящему счастлива с другим. После прошлой ужасной операции, которую провел Израиль, Палестина долго приходила в себя и ждала нормальную регенерацию тела. Палестина все труднее восстанавливается после каждой ужасной жестокости, причиняемой Израилем. Но это, очевидно, мало волновало разгневанного еврея, который вернулся с очередной конференции ООН, где снова выслушивал миллион обвинений в свою сторону из-за войны. Надоело! Израиль потревожил спокойный сон Палестины и внезапно сбросил одеяло куда подальше, замечая первое шевеление обнаженного тела, покрытый шрамами и швами.       — Что ты.., — собиралась возразить осипшим голосом Палестина, как лукавый блеск в глазах Израиля заставил заткнуть ей рот. Теперь ей оставалось только бессильно молчать перед своим хозяином.       Он ласково поманил её жестом, чем пугал, а она, как послушная кукла, прижалась к нему, словно они собирались нежно обниматься и спать вместе. Они никогда не были нежны друг к другу. Особенно этот еврейский мужчина, который любил издеваться над своей арабской женщиной. Он считал, что имел на неё полное право, как на вещь. Она принадлежала ему целиком и полностью. Как человек, как страна. Как её земли, как её тело. Его манящая женщина. Его маленькая сестра. Его запретное желание. Его проклятое наказание. Его неизбежный конец. Он любил и желал её любой. Только его любовь ничего не приносит ей, кроме боли.       Израиль резко согнул Палестину пополам, заставив её лечь животом выше пояса на его колени. Перед глазами теперь был пол и спадающие вниз каштановые волосы. Закусив нижнюю губу, Израиль больно ударил Палестину по обнаженным ягодицам. Удар был настолько громким, что Палестина внезапно вскрикнула от жгучей боли. Израиль усмехнулся на это и продолжал посыпать шлепки по нежным ягодицам. Каждый удар был сильнее предыдущего, словно он хотел натереть нежную кожу до крови и костей. После каждого удара он выговаривал унизительные и омерзительные слова, от которых вяли уши. Палестина задыхалась в слезах, лёжа на коленях Израиля. Она чувствовала, как нежная кожа ягодиц горела адской болью, как животом она в панике чувствовала чужой твердый стояк. Израиль всегда чувствовал невероятный экстаз, когда под его руками тело Палестины трясется от неописуемой боли, а это ещё пока от ударов по аппетитным ягодицам, которые время от времени кусал. Оскалившись, он продолжал сыпать удары, мечтая ощутить твердость костей и слышать бесконечные крики отчаяния. Он любил её наказывать сладко, жестоко и яростно, это доставляло даже большее удовольствие, чем обыденное сексуальное насилие. Почувствовав, как Израиль ослабляет хватку, Палестина соскользнула с его колен и больно ударилась головой об пол.       — Что-то на этот раз ты быстро сдалась, даже не сопротивлялась, — отчего-то разочарованно сказал Израиль, вставая с кровати и приближаясь к обмякшему телу.       Тыкая ногой измученную девушку, словно будя мертвую собаку, он перевернул тело на спину и прижал низкий каблук к лицу Палестины. Он видел в её глазах то, что возжелал видеть всегда. Страх, отчаяние, безысходность. Красивые прозрачные слёзы покрывали всё лицо, сияя в солнечных лучах. Осталось только снова разукрасить это лицо лиловыми синяками. Всматриваясь в прекрасное лицо девушки, невольно вытирая каблуком щеку, Израиль с оскалом внезапно ударил Палестину прямо по лицу. Ещё один удар, потом второй удар, затем третий. Удар за ударом. Он хотел разбить ей череп. Вот так он изливал на ней всю свою злость и ненависть, накопившуюся за многие годы, что она в нём всегда вызывала. Он хохотал, как безумец, звук его смеха был подобен раскату грома. Он теперь продолжал бить её по животу, груди, бёдрам. Палестина выгибалась и выкрикивала при каждом ударе. Швы на её промежности разошлись. Её тело превратилось в кровавое месиво. Кажется, что он даже ей выбил два зуба. Кровь потекла из глубоких ран на лице и теле, оставляя мокрые дорожки по полу. Вскоре она потеряла голос и силы двигаться. Густые темные волосы были окрашены в кровь. Мужчина думал только о том, как она была прекрасна в такие моменты. Спустя долгое время, Израиль наконец-то успокоился, прекратив свой жестокий натиск. Он с наслаждением наблюдал, как Палестина, пытаясь через пронзающую боль стать на локтях, издала истошный вопль, после чего из её рта брызнула кровь. Она красиво задыхалась в собственной крови и слезах.       — Фу, какая мерзость, — с отвращением сказал Израиль, наклоняясь к лицу Палестины, больно сжав ей челюсть, замечая, что теперь в её красивых карих глазах появилась гифема. Он счастливо улыбался, думая, как новый красный оттенок безумно красит её жемчужные глаза.       — Эй, спящая красавица, давай просыпайся, мне нужно, чтобы ты ещё отсосала мне, — громко говорил Израиль, посыпая пощечины Палестине без всякой жалости.       Пытаясь как-то сопротивляться, Палестина хотела сказать что-то в протест, но вместо слов хлынули потоки горьких слёз от осознания того, что предстоит сделать и никакие отказы не принимаются.       — Не ной, сучка, — выпрямившись, выкрикнул Израиль, расстегивая ремень и ширинку брюк, а после приспустил нижнее белье. — На колени.       Палестина думала, что ещё немного, и она умрет во время процесса. Это будет самая позорная смерть в истории. Лицо и тело болело такой адской болью настолько, что в ней не было сил исполнять даже простые приказы Израиля. Приняв попытки, Палестина без всяких слов, едва покорно встала на колени перед Израилем, что довольствовался её потрепанным видом, и захныкала, когда ощутила розовую головку на своих кровавых губах. Она шумно сглотнула, сдерживая новый приступ истерики и тошноты.       — Начинай, — твердым голосом произнёс Израиль.       Палестине, естественно, потребовалось всё её мужество, чтобы начать процесс. Она сексуально облизывает член от головки до основания, целуя уздечку, уделив внимание каждой венке, а после втягивает в свой рот скользкий член, чтобы доставить удовольствие своему господину. Израиль издает тяжелый стон удовольствия и в качестве вознаграждения гладит Палестину по голове, перебирая её густые темные волосы. Она сейчас выглядела, как послушная собачка, которая ждала поощрение от своего хозяина. Палестина начала глотательные движения, двигая головой и помогая себе руками, тем самым доставляя ещё больше наслаждения Израилю. Это происходит так медленно, что она с отвращением ощущает, как член все глубже входит в её глотку, становится так невыносимо чувствовать тошнотворный, но и сладкий вкус. Израиль рукой метнулся к волосам Палестины, сжав пучок в кулак, крепче насадил горячий рот на свой член и стал мощно толкаться бедрами вперед, буквально трахая чужой влажный рот, отчего девушка постоянно кашляла и задыхалась в слюнях, слезах и крови. Он не сдерживал стоны и крики экстаза. Палестина ловила быстрый ритм Израиля и продолжала умело сосать, молясь, что это поскорее закончиться. Достигая кульминации после пару грубых толчков бедрами, Израиль обильно кончает в рот Палестины с пронзительным стоном. Когда разбитый рот наконец-то освобождается от склизкого члена, Палестина готова была уже выплюнуть белую смесь, но Израиль вновь сжал её лицо острыми пальцами.       — Чего это ты так сморщилась? Глотай! Не выплевывай, а глотай. Ты ведь и не такое глотала, так ведь? — хрипел он, заставив заплаканную Палестину покорно проглотить сладкое семя до последней капли. Она мечтала, чтобы он поскорее убил её, покончил со всем этим. Ничего больше она так не хотела, как расстаться с этой жизнью. Он с дьявольской улыбкой вспоминал, как заставил её выпить и вылизать его рвоту с пола, как во время минета порой мочил ей рот и заставлял глотать его мочу. На этот раз он решил пощадить её. — Моя же ты умница, — продолжал издевательства Израиль, проводя длинным языком по губам девушки, смакуя вкус крови и спермы.       Собственно, мы пришли к тому с чего все началось. Сегодня Палестина вновь страдает от невыносимой боли, вызванной безумием Израиля. Она будто давно впитала в себе эту боль, слившись с ней в единое целое настолько, что ей стало безразлично на то, к чему это приведёт. Рабская покорность привела её к гибели. Она оказалась в полной зависимости от непредсказуемой воли Израиля, который владел всеми её ресурсами и контролировал каждый аспект её бедной жизни. И только он имел права отнимать её, потому что был Богом. Палестина была привязана к Израилю, как марионетка, вынужденная двигаться под его нитками, как к своему творцу, который подарил ей жизнь, а после её же и отнимет. Она пленница в его руках. Он навсегда заключил её в своем эдемскому саду, где были только они, как Адам с Евой.       — Моя Ева, — ласково звал Израиль и нежно поцеловал губы Палестины. Но жаль, что так было только в её снах.       Израиль был подобен голодному зверю, терзающему свою жертву, кем являлась Палестина. Он занимался терзанием теплой плоти на липком окровавленном полу. Найдя сузившую промежность, где разорвались швы, Израиль, будучи в одежде с расстегнутыми брюками, вошёл без подготовки, практически на сухую, разрывая всё, что было внутри у Палестины. Лужа крови на полу увеличилась, что теперь в комнате стоял горький запах алой смеси. Израиль толкался быстро, грубо, сильно, ещё раз и ещё раз, издавал звериные стоны. Внутри Палестины было горячо, узко, влажно, он так любил находиться внутри неё, слышать её бесконечные стоны и крики, наблюдать, как очередной поток слез лился по её испорченному лицу. Так и хотелось остаться там навсегда и купаться в океане похоти и крови. Не смея прекращать толчки, Израиль болезненно мял грудь Палестины, скручивая соски, слыша жалобные писки. Он захватил в плен один розовый сосок губами и начал, как младенец, активно посасывать, выдавливая вкусное молоко себе в рот.       — Ты — всего лишь моя игрушка, моя марионетка, и никакие твои попытки вырваться из моих рук не увенчаются успехом, — хрипло шептал Израиль над вершиной молочного соска Палестины. — Смирись с этим, или пожалей о последствиях.       Израиль трахал Палестину очень долго, потому что разрядка никак не наступала и это сводило его с ума. Член тяжело проходил внутрь, что вызывало неприятные ощущения. Израиль совсем забыл, что до этого делал Палестине операцию по бесплодию, после которой нельзя было заниматься совокуплением несколько месяцев. После прошлого секса, Палестина первый раз за свою жизнь забеременела, и подобная новость никак не радовала душу Израиля. При появлении у Палестины наследника Израиль утратит свою суверенность, а после столкнется с полным разрушением еврейского государства, когда численность палестинского населения увеличиться. Этого нельзя было допустить. Палестина тщательно скрывала свою беременность, думая, что родит тайно. Она так долго мечтала о ребенке, который стал бы светлой надеждой в этом суровом мире, что не позволит Израилю лишить её радости. Увы, произошло то, что должно было произойти. Тревожное поведение Палестины не смогло остаться незамеченным для Израиля. Тошнота, частые походы в туалет, переедание, а последней каплей стало неконтролируемое мочеиспускание. Палестина от стыда дрожала, пытаясь сдержать слёзы. Но видеть подобную картину Израилю не было противно, потому что, во-первых, это была естественная реакция, а смеяться над этим было низко даже для него, во-вторых, он довольствовался видеть Палестину в таком мерзком состоянии.       — Ты думала, что сможешь утаивать от меня наше будущее дитя? Какая же ты у меня наивная девочка, — нежно говорил Израиль, ласково поглаживая немного опухший живот Палестины, словно испытывая чувство гордости.       Палестина боялась снова позорно обмочиться перед Израилем. Этот прилив нежности только пугали больше, чем успокаивали, потому что за ней надвигалась буря жестокости. Она узнала эти знакомые искры в чёрных глазах, что так сейчас коварно искрились и предвещали неизбежный конец для будущего малыша.       — Прошу тебя, оставь мне ребёнка, — шептала Палестина тихо, словно молитву, хватая Израиля за руку крепкой хваткой и падая на колени. — Я молю тебя! Я готова сделать всё, что ты пожелаешь. — Убери от меня свою вонючую руку, — брезгливо дернулся Израиль. — Думаешь, что я позволю этим несчастным клеткам оставаться внутри тебя? Ты прекрасно знаешь, какие проблемы может принести мне твой будущий наследник. Да, это мой еврейский ребенок, но меня тошнит от мысли, что ты его мать. — Он — наше общее чудо, я готова пожертвовать всем, только оставь его в живых. Дай мне возможность быть матерью для него. Дай мне хотя бы это, — отчаянно шептала Палестина, едва сдерживая слезы. — Нет! — вскрикнул Израиль. — Ты никогда не будешь матерью моих детей. Ты не имеешь право иметь детей. И ты никогда не сможешь больше рожать.       Израиль с оскалом резко опрокинул ногой тело Палестины на грязную лужу её собственной мочи. Он начал избивать её живот, где зарождалась жизнь. На этот раз жертва оказала жесткое сопротивление хищнику. Она смогла найти в себе силы увернуться от ударов и прикрыть живот рукой, даже не замечая, что мучитель действовал как-то слабо, словно не хотел всерьез убивать плод внутри неё. У Израиля играла куда более мрачная идея, как сделать Палестину бесплодной.       Израиль не был высококвалифицированным хирургом, банально не знал о последствиях операций по бесплодие и прочее. Ничего не знал о медицине, но решил совершить свою первую жестокую операцию на Палестине, словно продолжал опыты над заключенными в концлагере. Он до сих пор помнил, как нацисты безжалостно проводили многочисленные эксперименты над беременными женщинами на его глазах, и сейчас он сделал то же самое, только неумело оперировал брюшную полость Палестины без наркоза и анестезии, наслаждаясь её сладострастными криками, которые ласкали чувствительный слух. На полу протекло очень много алой крови, что даже можно было отдать на донорство. После проведённой операции следовало дать время Палестине отдохнуть и восстановиться, но Израиль не хотел ждать так долго, поэтому прямо сейчас выжигал на её коже живота слово «עקרות», что на иврите значило «бесплодие». Он не переживал, что во время операции и выжигание она могла легко сейчас умереть. Он велел себе, что никогда не позволит ей умереть. Её смерть причиняла бы ему боль. Но сможет ли он найти в себе смелость и открыть свое сердце, выразить свои искренние чувства?       Израиль продолжал толкаться, пытаясь достичь кульминации, но почему-то никак не выходило, когда раньше от одного толчка можно было получить оргазма. Палестина внизу скулила и громко рыдала. Ей мучительно тяжело передать словами ту боль, что приходится испытывать столько лет. Не было сил кричать и стонать, хотя так хотелось. Она сокрушенно сжимала свои руки до кулаков и тихонько, словно молитву, шептала в пустоту: «Помогите, пожалуйста, помогите…». Но Израиль был глух к её мольбам. Было неуловимое желание выдавить глазные яблоки еврея, разобрать его тело на мелкие органы, а потом кидать на корм немецким овчаркам.       Израиль продолжал толкаться с такой безудержной силой, что было стойкое ощущение, будто в любую минуту Палестина выплюнет кишечную трубу и другие свои внутренние органы. Это могло случиться, если бы Израиль во время не остановился от неожиданности, когда почувствовал слабые дрожащие руки Палестины на своих бёдрах. На бёдрах, которые пропитались чужой алой кровью.       Израиль покинул истощенное тело Палестины и невольно затаив дыхание, пребывал в состоянии немой тревоги. Дрожащей рукой он прикоснулся к растянутому колечку между ног Палестины и обнаружил, как кровь и другие выделение текли огромной струей, словно река. Кровь текла по ногам, окрашивая пол приятным красным цветом. Израиль первый раз не на шутку испугался, он чуть не пересек смертельную черту, которую давал слово себе и ей не переходить. Он прекрасно видел, как Палестина выглядела еле живой после той операции, как до сих пор нормально не восстановилась с помощью регенерации, но страсть и ненависть затуманили его разум. Первый раз ему довелось испытать чувства стыда и совести, которые были неизвестны ранее. Сейчас Палестина была жива, но лежала в луже собственной крови без сознания и желания.       Парализованный Израиль направился в ванную комнату и принялся наполнять ванну горячей водой. Облокотившись на бортик ванны, он схватил себя за сердце, почувствовав болезненную боль, что гулом отдавалась по всему телу. Что с ним сейчас происходило… Возвращаясь в комнату, Израиль бережно взял на руки Палестину, как маленького ребенка, и осторожно окунул ее в теплую воду, которая сразу обрела кровавый оттенок. С нехарактерной заботой Израиль вымывал каждый уголок тела Палестины, нежно и аккуратно, осторожно поглаживая интимное колечко, где кровь не хотела прекращать идти. Он выливал и заново набирал горячую воду, чтобы снова умыть Палестину. Купание заняло весь вечер. Оставив девушку в ванне на полчаса, Израиль принялся убирать всю комнату, которую давно никто не убирал. Первый раз его стошнило от вида и запаха крови Палестины. Сквозь отвращение он все-таки вымыл и убрал комнату, где было холодно и сыро. Также он постелил новое постельное белье, заранее предусмотрев, чтобы Палестина не пачкала её кровью. Вернувшись обратно в ванную комнату, Израиль обнаружил, что Палестина уже была в сознании и забавно пыталась встать с ванны.       — Осторожно, тебе нельзя сейчас двигаться, — сказал он, аккуратно поднимая её на ноги, придерживая дрожащее тело, а после помогал сесть на стул с маленькой подушкой.       Израиль взглянул на Палестину и увидел, как глаза смотрели на него с диким шоком. Внутри неё зарождались противоречивые чувства, которые больше причиняли боль, чем сводили с ума. Она отказывалась верить в заботу Израиля, которую великодушно оказывал первый раз после стольких лет пыток и насилия. Кроме отвращения и разочарования эта забота ничего не вызывала. Лучше бы он оставил её помирать в ванне и ушёл прочь, как всегда делал. Палестина хотела что-то сказать, но сморщилась от боли в горле. На это Израиль почему-то глупо и грустно улыбнулся, чем ещё больше удивлял, и принялся вытирать тело и волосы девушки полотенцем. Без стеснения, Израиль надел на Палестину подгузник для взрослых, который достал из шкафа, где хранилась пачка, что оставил когда-то после проведенной операции. Тогда он выразил свою своеобразную внимательность и заботу о состояние своей любимой сестры. После переодевание в пижамную одежду, Израиль снова нежно взял Палестину на руки и отвел в спальню, где уложил на постель и накрыл мягким одеялом. Он делал всё машинально, быстро и аккуратно, но всё его тело пронзало неведомой болью. Сейчас он не имел желания что-либо делать.       Израиль устало рухнул на старое изношенное кресло, пачкая кровью обивку и запутывая пальцы в волосах, начал беззвучно плакать, мучая себя мыслями о том, как он смог до такого докатиться. Все решения и поступки привели его к этому моменту, где оказался на дне собственного отчаяния. Он погрузился в омут грёз…       — Шшш. Не бойся, дитя, — прошептала Палестина, крепко обнимая маленького Израиля, который продолжал плакать из-за грохота артиллерийских снарядов и рёва военных самолетов. — Я знаю, тебе страшно, но поверь мне, эта война закончится. Мир придет на наши земли, и мы сможем жить вместе без страха и разрушений. Прошу, не плачь. Мне самой тяжело. Малыш, я прошу тебя…       Воспоминания о Второй Мировой войне были наполнены ядовитой болью. Лишь Палестина оставалась светлым пятном в памяти у Израиля об этих суровых годах. Надежда, спасительница и утешение. Вот кем она была тогда. Он выжил только благодаря ей. Он всё ещё чувствовал её нежные, мозолистые руки, крепко сжимающие и защищающие от тех, кто осмелился прикоснуться к нему пальцем. Он помнил её ласковый голос, что успокаивал его, её поцелуи в щёчку, её объятья. Палестина, даже будучи под властью Великобритании, была бедной и печальной. Порой, когда еды было совсем мало, она отдавала всю еду Израилю, внушающее говоря, что совсем не голодна. Он знал, что она врала. Он знал, что она так жертвовала собой ради него. Именно поэтому Израиль не позволял Палестине голодать и дарил самые прекрасные наряды в настоящее время, что было для него из ряда вон выходящего. Просто почему-то ему не жалко было тратить деньги на девушку, которую вроде как любит. Только это делало его человеком по отношению к ней.       Палестина доставала еду и одежду страшным способом, о которой не говорила. Израиль знал, каким способом, ведь в мыслях всплывают мрачные образы солдат СС, которые насиловали Палестину в разных позах, а после щедро платили. Он видел своими глазами вечно раздавленное и окровавленное тело девушки после каждого изнасилования. Однако, оглядывая назад на прошлое, Израиль про себя издает дикий смешок. Ничто из того, что нацисты творили с Палестиной, не сравнится с издевательствами и пытками, которые он совершал над ней постоянно. Даже среди презираемых нацистов находились индивидуумы, которые искренне заботились и проявляли человечность по отношению к Палестине. Британия, который был известен своими сексуальными похождениями, никогда не трогал Палестину в этом плане, но морил голодом и избивал.       В один момент, Палестина кое-как решила закрутить роман с самим Третьим Рейхам ради того, чтобы избавиться от убогой нищеты и покончить с господством Великобритании. На страх и риск она пошла на этот шаг только с мыслью о том, что сможет достойно прокормить и отогреть маленького Израиля, но потом невольно влюбилась в ужасного фюрера по-настоящему. Роман с главным нацистом напоминал аттракцион, где был страх и адреналин. Палестина то радовалась, то плакала. Она наблюдала за его изменами с любовницами, терпела его холодное и грубое отношения, но по какой-то причине не переставала любить его. Трижды она пыталась покончить со своей жизнью из-за него, пока Третий Рейх не вмешался и не спас Палестину. Тогда он осознал, что мог потерять её. Прямо как Израиль сейчас. Осознав свои ошибки, ариец изменил своё отношение к Палестине и сделал её своей супругой.       Палестина выдавала маленького Израиля за своего младшего брата, нагло врала и действовала скользко. Однако, Третий Рейх знал правду с самого начало, но решил сохранить жизнь Израилю ради Палестины.       — Ты пожалеешь, что не позволила мне убить его раньше. Этот мальчишка принесет тебе больше страданий и боли, чем кто-либо другой, — говорил он.       Когда война близилась к концу, Палестина могла пойти следом за Третьим Рейхом в бездну Ада, но осталась жить ради Израиля. Любые попытки покончить собой всегда останавливал маленький мальчик, которого она оберегала, как своего сына. Именно в это наивно продолжал верить Израиль. Он всегда подкрадывался к ней за объятиями, за поцелуями в щеку, а когда не получал — всегда громко рыдал. Когда они засыпали вместе, Палестина придумывала сказки, чтобы Израиль смог спокойно заснуть с улыбкой на лице. Она морила себя голодом, чтобы он смог поесть. Ради него она научилась вязать, чтобы сшивать разорванные ткани на одежде. Казалось, что Палестина думала только об Израиле, остальные были где-то на фоне. Ей было всё равно, что будет с ней. Она думала о нём.       И кто же знал, что это приведёт к тому, что имеет она сегодня.       Израиль, задумавшись и с высохшими слезами на щеках, сидел на кресле, пока Палестина уже спала крепким сном на кровати. Первый раз Израиль выглядел таким раздавленным и отчаянным, словно его распяли на кресте. Его поглотили грёзы о прошлом. О прошлом, где когда-то видел Палестину счастливой и улыбчивой, но на деле, она всегда была печальной и разбитой. Не было такого периода в жизни, где она смогла долго улыбаться и смеяться. Израиль сломал Палестину. Раздавил, разрушил и убил. Он сделал все, чтобы улыбка на её лице никогда не появлялась.       Устало поднимаясь со старого кресла, Израиль, готовясь покинуть комнату, неожиданно остановился, уставившись на безмятежно спящую Палестину. Безразлично подойдя к краю кровати, он с нежностью вгляделся в сонное лицо своей сестры, израненное синяками и шрамами. Взглянув на руку, покоящуюся на подушке, он заметил старое обручальное кольцо на безымянном пальце, мерцающее в тусклом свете. В сердце кольнула ядовитая боль, что пронзила всё тело Израиля. Вот, что чувствуют люди, когда им разбивают сердце.       Продолжая заглядывать в нежное лицо Палестины и перебирая пальцами её темные волосы, Израиль невольно наклонился к её лицу, готовый прикоснуться к губам, но вмиг одернул себя. Нет, им нельзя этого делать. Слишком неправильно для них целоваться, будто они влюбленная пара, что долго были разлучены, после всего, что он сотворил с ней. Поэтому Израиль трепетно поцеловал щеку Палестины, чьи прикрытые глаза заметно зажмурились, и быстро в панике покинул комнату, оставив после себя множество неразрешенных вопросов и противоречивых чувств.