Богиня плачущая

La déesse qui pleure

      Внутри неё влажно и давяще мягко — наверное, утроба ощущается так. Тепло разливается по телу, поджимаются и приятно немеют кончики пальцев, и вам хочется всем естеством принадлежать своей матери-деве. После того, как Фурина прошептала ему те заветные краткие «я вас хочу» и, высоко запрокинув ножки, ввела в устланный розовым шёлком, пришпиленный алмазной булавкой, мир женщины, он ни в коем разе не смел сомневаться — её тонкая полуулыбка достались ему единственному, и Нёвиллет отблагодарит её, как ласковый сын.       Стонущая тихо, почти на издыхании, прерывисто, потом плавно-протяжно, так юно трогательно утыкается ему в плечо своим кукольно вздёрнутым носиком — неизвестно сколько лиц она ещё имеет, но каждое его завораживает. Властная в самом начале, она к концу становится маленькой, как рыбка, услужливой и нежной, отдавая себя ему — делай со мной, что хочешь, mon cœur!       Фурина любит целоваться, любит капризничать — думает, что изводит его: входить лишь по её ломкому настроению! Захочет — во всю длину резко, толкая матку, о которой Нёвиллет пока плохо знал, если хочется — тягуче нежно… Схватить до белёсых пятен… Равномерно качаясь в ней, как на плаву, и целуя долго-долго, слизывать слёзы из водянисто-синих, будто выведенных кистью глаз. Фурина любит побрякушки, маленькие и звенящие: хрустальные подвески, тяжёлые кольца с синей шпинелью и тоненькие — с жемчугом, шкатулочки на ножках, статуэтки дам, расписных пажей и мопсиков.       Она сама похожа на фарфоровую пастушку белизной своей кожи, и в какой-то момент Нёвиллет отмечает: нагота только красит её тельце. Люди украшают себя, тешатся роскошью — весьма прозаично, но понятно — раздеты лишь бедняки с Флёв Сандра, обнажены лишь морские бестии. В своей естественной форме, и ему не нужны были украшения — к чему украшать без того прекраснейшее, изящное и сильное драконье тело. Но она в разы красивее в своём человеческом — каждая слеза, как перламутровый камушек, гладкая белая грудь, между ножек тёплая росистая влага, накрытая его пальцами.       Фурина любит шлепки, любит едва поглаживать его за ухом, целовать впалые щёки и трогать остриё зуб. Любит трогать его грудь раскрытой ладошкой… Думает о нём — зачем? Он всего лишь исполняет свой долг любящего, достаточно лишь разрешения ему быть рядом. Слишком… приятно —непозволительно. — Нам нужно быть сдержаннее, леди. — каждый раз он ставит Фурину на место, но разве можно представить хоть один, чтобы она слушалась? — Как грубо, Нёви́. — осаждает его с улыбкой. Вся его строгость показная, ничем не хуже её показной бравады, и если кто тут играет роль, так это до грубого правильный Нёвиллет. Будто не было того шёпота в ночи, сакрального, словно молитва: «Как не любить мне ту, что мягче и ласковее волн».       …Любит кусать его, а он в ответ едва ли смеет — целует, гладит клыками легонько — немного нажать и оставить на внутренней стороне бедра мазанную староанглийскую розу… Отпрянывает — не нравится. Позванывают тяжестью кольца на её тонких заломанных пальчиках: — «Снимешь их?» Потягиваясь, раскладывает на глянце трюмо — все, кроме обручального с золотым флёр-де-лисом. Смеётся: «Прошу, теперь возьми меня сзади!»       …Любит сидеть верхом разнузданно, как на коне — чаще в самом начале, а ближе к концу, которого так не хочется, прижимается к его груди влажной спиной и громко всхлипывает — какая милая особенность.       Плачет она каждый раз, кончая, хватает его за длинные венистые руки, и прижав к себе шепчет: «Больше всего я люблю тебя».