"Восход"

      Российский юг – удивительное по своей живописности место. В это понятие входят и широкие степи, и высокие горы, и тёплые моря. В своей осознаваемой жизни Сергей видел достаточно гор и даже целое одно искусственное море, а вот золотых бескрайних полей подсолнухов, стройных, уходящих за горизонт рядов мятных лопухов капусты, волнующейся на ветру пшеницы – ни разу, до сего момента. Красиво. Только одиноко. Ему бы компанию, но разговаривать со случайными попутчиками в купе не получается. Те или боятся его, или слишком устали. Поезд вообще полон уставших людей, зарывшихся в щебетари, портативные груши или книги.       Раскалённый под июньским солнцем пассажирский скорый поезд перебирался через Волгу, когда майор услышал грустное: "Мы здесь на лодках ходили". Нечаеву показалось, что рядом с ним в окно смотрел ещё один человек, но стоило повернуть голову, как иллюзия растаяла. Голос Сергею был как будто знаком, и тот посчитал, что это очередное воспоминание пробивается сквозь "Восход".       Таких воспоминаний вроде пробуждалось много. Слово "море" ярко ассоциировалось с острыми камнями, свинцовыми тучами, Андреевским флагом и фонтанами-шутихами. "Песок" отдавал криками чаек, ароматом шашлыка и привкусом дешёвого коньяка. "Дом"... Дом всегда был на Предприятии. Даже не так. Дом ощущался там, где Волшебник, но глуповатые шутки и одеколон с нотками дыма чувствовались далеко не единственными ассоциациями. "Дома" играло Болеро, и полотенца пахли морозом. "Дома" заумно отчитывали за ошибки и стояли горой. Домой надо будет обязательно вернуться, даже если от него осталось не так много.       "Дома остались книги, которые Дима боится забрать, и набор блёсен. Передать бы их Зимину в Ленинград. Он найдет им применение".       Вот рыбалка в душе Сергея не вызвала трепета, хотя возникала часто…       Неожиданно приходящие "не его" образы стали верными спутниками Нечаева в отпуске. То он, отдающий предпочтение собакам, хочет забрать домой котёнка, то в мыслях комментирует анатомическую недостоверность привокзальной скульптуры, то разгадывает весь (весь!) кроссворд.       Возможно, конечно, что это отголоски прошлого. Сергей не в курсе увлечений Дмитрия Сергеевича. А что, если рыбалка…       "Дима рыбу любит есть, а не ловить. Он даже карпа в аквариуме не схватит, – снова веселясь, напомнил кто-то в голове. – Его лучший улов – связка ракушек".       Чужие мысли и увлечения заставали майора врасплох в самых неожиданных местах. Он с интересом изучал картины с импровизированной выставки на набережной, или обнаруживал себя в музеях вроде Дома-музея Николая Островского, или…       "Вам неприятна культурная программа?" – поинтересовался внутренний голос.       Сергей огляделся по сторонам и буркнул под нос:       – Мне кажется, это не моё.       "Не ваше. Но Екатерина постоянно вас водила по разными подобным мероприятиям".       – Ага! – восторженно выкрикнул Нечаев, чем привлёк внимание других посетителей.       "Осторожнее. Неотложная психиатрическая помощь вам сейчас не нужна. Давайте я вам лучше расскажу про русский театр. Вы, Сергей Алексеевич, знали, что…"       – Ты мне зубы-то не заговаривай, – майор достал щебетарь и сделал вид, что записывает сообщение. – Пшол вон из моей головы. Я же тебя выдрал, сорняк ты х#еверченный.       "Вы и перчатку уже сняли", – вежливо напомнили.       – Слушай сюда, ХРАЗ…       "ХРАЗ – это нейрополимер, содержащий в себе сознание трагически погибшего Харитона Радеоновича Захарова. Его вы очень неосмотрительно выдрали из перчатки пару недель назад. Давайте поговорим про театр".       – А ты что за ебула?       "А я – фрагмент резервной копии, созданной ХРАЗом в момент взлома модуля "Восход". ХРАЗ, к сожалению, вынося дверь к вам в сознание, повредил оригинальный ИИ расширителя. А Элеонора усугубила картину, стерев этот самый искусственный интеллект. Если я правильно понимаю логи, то, оставшись без оператора, Восход обратился к резервной копии ХРАЗа, выявил недостающие скрипты, обнаружил схожую информацию в закрытой памяти, дополнил ею как мог резервную копию и, в рамках своих границ, основываясь на биохимии вашего мозга, воссоздал оператора себе сам", – последние рассуждения произносились настолько восторженно, высокомерно и с зашкаливающим самолюбованием, что Сергей закатил глаза и сообразил, что делал так в прошлом не раз.       – Я с тобой встречался в другой жизни…       "Совершенно верно, товарищ майор".       – И как от тебя избавиться, ты не подскажешь?       "Расскажу и рекомендую по возвращении на Предприятие это сделать. Вам нужно обратиться к академику Сеченову с просьбой вернуть вам память. Ваш цикл реабилитации подошёл к концу, настало время мозгу снова столкнуться с травмирующими воспоминаниями".       – Ты просто хочешь снова поковыряться у меня в башке!       "Возвращение памяти подразумевает полный перезапуск нейрополимерного расширителя. Его ИИ будет восстановлен в исходном виде".       – И я должен тебе поверить?       "Сергей Алексеевич, я вам напоминаю о вероятности знакомства с местными психоневрологическими диспансерами. На вас косятся. Я отвечу на ваши вопросы, когда вы вернётесь к себе в комнату. А сейчас, если позволите, я всё-таки немного расскажу вам о театре. Или о изобразительном искусстве. Дима, например, обожает абстракционизм. Подозреваю, что он видит везде звёзды".       Резервная копия ХРАЗа странным образом отличалась от оригинала и при этом узнавалась в каждой фразе или интонации. С лёгкостью, запомнившейся по описанию свойств полимеров, Харитон рассказал о черноморском флоте в сюжетах Айвазовского. С восхищением, подобным любованию комплексом ВДНХ, он читал стихи горам. Голос у Захарова при этом был удивителен в своей мелодичности, тембре и интонациях. Даже не видя выражения лица говорящего, представлялось презрение, которое, казалось, испытывал человек по отношению к окружению.       – Слушай, резервная копия. А если мы с тобой в жизни встречались, я знаю, как ты выглядишь? – буркнул в щебетарь Сергей. – Больно хочется посмотреть на твою рожу.       "Сергей Алексеевич, хочу вам напомнить, что ругаться с нейрополимерным расширителем, который отвечает за работу ваших же протезов, идея так себе".       Правая рука Нечаева сама по себе поднялась и постучала указательным пальцем майору по лбу.       "Если вам не интересно, сеанс культурной программы я могу остановить".       – Как там тебя, Харитон. Мне очень неудобно так с тобой разговаривать. Как будто с собой.       "Вы и разговариваете с собой. Со своим нейрополимерным расширителем. Но просьбу я понял. Подумаю".       В наступившей тишине поначалу было хорошо. Сергей успел немного насладиться одиночеством, послушать музыку и захватить слухом фрагменты бытовых разговоров.       – Вчера на пункте полимеризации такое было. Пришла какая-то бабища и цитировала Библию. Несла что-то про чипирование, про число дьявола, под цифровой концлагерь.       – И что?       – Ей разрешили не колоться. Сказали, что психи в Коллективе не нужны.       – Так и сказали?       – Ну…       Или…       – Ну, в общем, я отключила возможность роботам приказ мыслями отдавать…       – Чёй-то?       – Мы вчера с Лёнькой, ну… того… Цветочки, понимаешь, поливали. Ну, я и… Лёнька хороший, но в дУше оно как-то быстрее и приятнее. И в самый ответственный момент заходит наш Рафик и говорит: "Как вы просили, ванна готова". Скандал был…       Или…       – Сноха вчера звонила. Говорит, с этим Коллективом политику совсем из поля зрения потеряли… Девки, я вчера газеты открыла… Что-то в Москве происходит. Хрущев выступил с такой сердечной речью в поддержку Предприятия и лично товарища Сеченова…       – И что?       – Как что? Одиннадцатого на собрании линия партии гласила, что к деятельности учёных нужно начать относиться с подозрением…       На четвёртом или пятом выхваченном разговоре у Сергея уже чесался язык вступить, и, достав щебетарь, он привычно обратился:       – Слушай, ХРАЗ. Тьфу ты. Харитон. А что там случилось? Ну, в Москве? Дмитрий Сергеевич взял власть в свои руки? Приказал Хрущеву его любить?       Искусственный интеллект нейрополимерного расширителя дал знать, что услышал вопрос, и вывел на сетчатку глаза маркер направления.       – Чё за фигня?       "Если вы, наконец, настроены на беседу, то вам лучше сидеть со своим щебетарём подальше от публики".       Пожав плечами, Сергей свернул согласно подсказке на живописную пихтовую аллею, вдоль которой расположились лавки, холодильники для мороженого, магазинные зоны и даже детская площадка. Тишь и благодать. Увлекшись созерцанием, Нечаев вскоре обнаружил себя идущим вдоль линии воды по пляжу. Маркер указывал на устроившегося прямо на гальке человека. Майор хотел было заметить, что Захаров промахнулся, когда уловил некую полупрозрачность силуэта.       "Присаживайтесь, Сергей Алексеевич. И щебетарь достаньте. Как любила повторять моя матушка: бережёного Бог бережёт".       – Значит, нашел всё-таки, как себе тело сделать.       Отрицательно покачав головой, мужчина протянул руку вперёд, и из воздуха вышла белая, пушистая, словно шар, кошка. Её Нечаев узнал моментально, по рисункам со стен Предприятия и образам из Лимбо. Растянувшись на горячей гальке, животное махнуло хвостом в сторону Сергея, и тот вспомнил, где видел этого странного, немного хмурого, презрительно изучающего мир сквозь очки мужчину. Комплекс Вавилов, пестицидный цех, голографический транслятор в лабораториях. Так вот ты какой… Харитон Радеонович Захаров.       "Это не совсем тело, но ваш нейрополимерный расширитель умеет творить удивительные вещи".       – Твой.       "Мой", – довольно кивнул полупрозрачный Харитон.       – Так что там за история с Хрущёвым?       "Обыкновенная политическая грызня. Товарищ Хрущёв давно испытывал давление от функционера товарища Молотова. У товарища Молотова была поддержка в лице товарищей Кагановича и Маленкова. По крайней мере, это те, кто был на срочном заседании ЦК. Занятная "антипартийная группа". Подозреваю, что с исчезновением Молотова она потеряла своего лидера и распалась. Хрущёв, скорее всего, посчитал это знаком верности товарища Сеченова и на время козни против Предприятия и его директора прекратил, тем самым дав свободу действий и время запустить Коллектив".       – А как они представили смерть товарища Молотова?       "А никак. Нет тела – нет дела. Товарищ Серов, глава ГРУ, скорее всего, уже нашёл переписку товарища Молотова с предателем Родины Петровым. Судя по недавнему интервью Екатерины Алексеевны Фурцевой, найденному мной в ещё не упавшем Коллективе, "в высшем руководстве партии был найден изменник, который позорно сбежал". Думаю, историю с Молотовым благополучно замяли. Все в выигрыше, кроме товарища Молотова, конечно".       Недовольно поджав губы, Сергей бросил камешек в воду. Выходит, его всё-таки обманывали? Или нет? Дмитрий Сергеевич одержим жаждой власти? Или счастливое стечение обстоятельств? Коллектив этот…       – Погоди, Харитон. Что значит "упавший Коллектив"? И как ты к нему вообще подключился?       "Не я, а ваш нейрополимерный расширитель, когда искал информацию о Харитоне Захарове. К сожалению, через сутки функционирования нейрополимерный накопитель не выдержал количества отправляемых и принимаемых запросов и перестал функционировать".       – Это как?       "Его собственная скорость обработки информации медленней, чем необходимо. Поступавшие запросы вставали в очередь на ожидание, забивали каналы связи, и следующие желающие подключения просто не видели информационный массив".       – То есть, Коллектив в итоге не работает.       Сергей не мог понять: опечален он этим фактом, раздражён ему или рад.       "Работает. Просто без единого информационного узла. Сейчас люди сами себе в рамках полимерных накопителей в головах создают что-то вроде текстовых информационных досок. Занятно. Мы с Димой, конечно, не предусмотрели, что информации будет так много".       – Вы с Димой…       "С Дмитрием Сергеевичем Сеченовым".       Захаров махнул рукой, и перед ними в лучах закатного солнца возник полупрозрачный директор Предприятия. Одет он, правда, был в футболку и шорты, а от бороды была только щетина на подбородке.       "Это Дима на соревнованиях по гребле в тридцать четвёртом так выглядел".       – Шеф занимался греблей?       "Чем он только ни занимался, чтобы набрать мышечную массу и выглядеть более презентабельно. Но с его метаболизмом – не в коня корм. Как был узловатыми и жилистым, так и остался. На полимерах, разве что, слегка раздобрел".       – А по-моему, шеф в прекрасной форме.       Харитон заговорщически сощурился:       "Хотите секрет, товарищ майор?"       – Что за секрет? Опять про захват мира что-то?       "Он касается извечного спора Предприятия относительно природной тонкости талии вашего начальника".       – Что только не обсуждают!       "Это не талия у Димы тонкая, это весь он тонкий. Если присмотритесь к его рукам, то пальцы у него как куриные лапы. Что вы думаете, он как капуста одет? Майка, рубашка, жилетка, пиджак – укомплектованный красавчик".       И действительно, стоило Сергею присмотреться, как он увидел в полупрозрачном образе щуплую версию теперешнего Дмитрия Сергеевича. Весёлый и беззаботный молодой Сеченов помахал рукой и растаял.       – Давно вы с ним дружите?       "Давно. С тех пор, как схлестнулись за звание лучшего ученика Бехтерева".       – И кто победил?       "Владимир Михайлович пригрозил нас обоих бросить в глуши казахских степей земскими врачами, если мы не уймёмся".       – Понятно. И с этих пор ты обиду на Дмитрия Сергеевича затаил?       "А может, это академик Сеченов затаил обиду на меня?"       – Ты опять очерняешь имя академика Сеченова?       Предприняв попытку погладить кошку, Харитон недовольно поджал губы, когда пальцы прошли сквозь тело.       "Дима не умеет строить козни. Он может быть скрытным, но только чтобы провернуть какой-либо проект".       – А ты?       "А я всегда был мастером манипуляций. В Павлове даже называли меня кардиналом Ришелье. Впрочем, вы и так это знаете".       – Это точно.       Сергей поднялся, чтобы размять затекшие ноги. Солнце наполовину зашло за горизонт, позволяя вечерней прохладе прогнать душный зной.       Харитон продолжал сидеть на песке и предпринимать попытки погладить кошку. Он выглядел как-то странно. Вроде бы что-то знакомое, но одновременно чуждое.       – Больше нечего мне сказать?       Харитон посмотрел поверх очков, как на нерадивого школьника:       "У вас закончилось вопросы".       Видимо, нейрополимерный расширитель и правда был чем-то особенным: губы Захарова двигались, точно попадая в слова, а звук с одного уха был громче, нежели с другого. Долби сарраунд, мать его.       – Да ладно! Ну хорошо. Как умер профессор Захаров?       "Проверяете, буду ли я манипулировать? – Харитон недовольно цокнул языком. – Он стал жертвой собственной самонадеянности и, пренебрегая техникой безопасности и средствами химзащиты, упал в ёмкость с токсичным веществом".       – А Дмитрий Сергеевич, значит, при этом всё-таки не был.       "Был, но ничего предпринять не успел".       – Хорошо, а красный полимер?       "Что – красный полимер?"       Чёртов Захаров смотрел недоумённо и одновременно возмущённо. Сергей пожалел, что попросил продемонстрировать это высокомерное лицо. А ведь разговор начинался так хорошо.       – Коллектив, полимер, свобода воли. Страна рабов. Вот это всё?       "В чём конкретно вопрос? Вам сложно формулировать свои мысли?" – Харитон вновь бросил недовольный взгляд.       – Дмитрий Сергеевич собирается управлять человечеством или нет?       "Управлять обществом на самом деле крайне сложно. Вы знаете, профессор Лебедев изучил на эту тему очень много трудов известных социологов: и Макса Вебера, и Эмиля Дюркгейма, и Мануэля Кастельса, и Франко Ферраротти. Хотя последние ещё даже не начали писать. Скажем спасибо Академии Последствий и её библиотеке будущего. Так вот. Общество – это группа людей, сложным образом объединенная общими…"       – Я не про политику. Я про прямое управление. Все вместе прыгают, бегают, берут штурмом Америку.       Получив очередной презрительный смешок, Нечаев упрямо скрестил руки на груди в ожидании ответа.       "Не помню, чтобы академик Сеченов записывался бригадным генералом, маршалом или генералиссимусом. Боюсь, Дима даже детскую площадку захватить не сможет. Коллектив – очень тонкий инструмент. Можно, конечно, заставить всех одновременно прыгать, но, если вы хотите под прямым управлением вести армию, вам надо сразу думать за каждого солдата".       – Зачем тогда эта хрень нужна, если лишение свободы воли – не цель?       Харитон пожал плечами.       "Свободы воли на самом деле нет".       – Как это?       "Всё, что вы делаете, продиктовано требованиями организма. Вам нужна жидкость, и все начинаете пить. Вам кажется, что вы сами выбираете любимый напиток, но на деле это ваше тело требует эндорфина. Вы влюбляетесь без ума в проходящую мимо девушку, и это тоже химия. Если оставить химические процессы, но поменять внешние, кхм, инструменты влияния, то для организма ничего не поменяется. И вот на вашу волю уже повлияли. Допустим, вы любили Буратино. Бешеное количество сахара и особое воздействие на вкусовые рецепторы. Немного воздействия извне, и вы любите Дюшес. Организму все равно, его никак не ограничили. Вот вам тонны сахара и чуть иное воздействие на вкусовые рецепторы".       – Не хочу, чтобы мне говорили, что любить.       "В обществе это невозможно. Человек – стайное животное. Он развивается вместе с обществом, в котором живёт. Если в обществе принято любить Буратино, большинство в итоге будет любить Буратино из солидарности. Ещё, конечно, будут те, кто как бы оригинальные и неповторимые и пьют Дюшес. Но по сути, все пьют одну и туже сладкую газифицированную воду и даже спорят, что лучше".       – Занятно. Вы и при жизни были таким философом?       "Был более радикален в своих рассуждениях, но смерть, как оказалось, отрезвляет".       – А что же из ХРАЗа вышел такой псих?       "Он мнит себя формой жизни, которая сама себе придумала новый смысл существования".       – А ты?       "А я искусственный интеллект нейрополимерного расширителя "Восход", собранный этим самым "Восходом", для поддержки вашей жизнедеятельности. Мой смысл жизни мне был заложен в момент активации. Мне не нужно ничего выдумывать".       – Смысл жизни, значит…       "Людям, товарищ майор, свойственно постоянно что-то искать. Академик Сеченов ищет способы продвинуть человечество вперёд. Профессор Захаров искал способы обуздать природу, Сергей Есенин искал успокоения своей души, вы искали способы быть полезным. Мы все хотим своё место в жизни, смысл существования".       – А как же сияние чистого разума?       "Я в своём текущем состоянии прихожу к тому, что разум – это инструмент для достижения поставленной цели".       Последний луч солнца скользнул по белой кошачьей шерсти, и животное растворилось вместе со светом. Сокрушённо вздохнув, Харитон поднялся на ноги.       "Ваши показатели… Кому я говорю… Сергей Алексеевич, вам надо поужинать. Рекомендую шашлычную в начале аллеи. Если хозяин тот же, что и пять лет назад, шашлыки и беляши там будут прекрасные".       – Опять будешь про что-то зудеть?       "Могу рассказать историю про то, как академик Сеченов проснулся в фонтане".       – Дмитрий Сергеевич? Не может быть!       "Тогда берём курс на шашлычную!"       Придерживая в кармане на всякий случай щебетарь, Сергей двинулся в сторону уже знакомых пихт под описание конференции по нейрохирургии. Приехавшие на неё два благочестивых профессора и отправленный в отпуск Александр Привалов вечером четвёртого дня на невинной прогулке обнаружили недавно обозначенную шашлычную.       "Главное, товарищ майор, не берите чачу и креплённое домашнее вино".       – А если я люблю креплёное!       "Берите обычное домашнее. Там оборотов, как в портвейне. Иначе заснёте прямо за столом. Как Дима".       На последних словах Захаров попробовал подавить смешок, но не удержался и расхохотался.       – Неужели Дмитрий Сергеевич пьёт?       "Дмитрий Сергеевич ест как не в себя. У него вместо желудка раскалённая домна. Первый раз в жизни я увидел его насытившимся. Перепробовав все шашлыки, он довольно вяло вставлял какие-то реплики в наши с Сашей беседы. А потом этот чёрт что-то булькнул и заснул".       – А фонтан-то когда был?       "Фонтан был на следующий день, когда он решил повторить гастрономическое приключение, а мы ему отказали в сопровождении. "Дима взрослый человек, – думали мы. – Дима целый директор Предприятия. Диме завтра выступать".       – Так. И?       "Дима не вернулся к часу ночи. Он даже не вернулся к утру. Перед завтраком, наскоро собравшись, мы пошли в сторону шашлычной, подозревая всякое. Мало ли. Опоили, обокрали, избили. Взрослый, сознательный, серьезный человек не вернулся ночевать. Что ещё можно думать? И вот проходим мы мимо фонтана, того, который на набережной, а там этот заслуженный академик лежит себе на бортике с пиджаком под головой. Чуть ли не храпит".       – Может, у него случилось что?       "Звёзды у него случились. Он второй раз обожрался и решил на ночное небо посмотреть".       – Ну хорошо, что хоть не в воде…       "В воду мы его сами окунули", – коварно потёр руки Захаров.       – Жёстко вы… Я бы отомстил.       "А Дима и отомстил. Загрузил удалённо во все груши Предприятия в справочник вместо моих ФИО "Его Сиятельство". И Лебедева подговорил называть это сбоем. На протяжении месяца раз в сутки моё имя менялось на "Принца Харитона", "Блестящего человека", "Господина Дыню", "Шалтая-Болтая" и "Лысая башка, дай пирожка".              Вообще, общаться с Захаровым было достаточно интересно. Хоть и, с его слов, если бы не причуды "Восхода", они бы с Сергеем вряд ли когда-либо нашли общий язык. Оно и понятно. Харитон оказался человеком эрудированным и подкованным в самых разных сферах от культуры до рыбалки. Нечаев понимал, что, по сути, он оказался на роли школьника, попавшего на бесконечную экскурсию. Дни напролёт майор слушал о маринистах, импрессионистах, английской литературе, русской драматургии, ловле на живца, нейрополимерном программировании и ещё Бог знает о чём.       Не унимался Харитон даже ночью. Впрочем, в том была не его вина, а невозможность нейрополимерного расширителя отключаться. Один раз Сергей, балансируя на грани сна и яви, увидел, как Захаров из раза в раз создаёт людей: Дмитрия Сергеевича, лысоватого мужчину в круглых очках, женщину в голубой косынке и многие другие незнакомые образы. Материализованные, они выполняли какие-то действия, и Захаров удручённо пускал образы по ветру. Что-то его волновало. А может, он скучал…       – Слушай, Харитон. Я ведь могу рассказать Дмитрию Сергеевичу о том, что ты у меня в башке, и он придумает, как тебя оттуда скопировать, – предложил однажды, проникшись сочувствием, Сергей.       "Именно поэтому Диме ничего говорить не надо. Его последняя попытка воскресить мертвеца закончилась трагедией. Найдите в библиотеке АПО книгу "Кладбище домашних животных". Почитайте".       – Дмитрий Сергеевич переживает…       "Судя по вашим воспоминаниям, он в депрессии. И это ещё больше убеждает меня в моей позиции".       Нечаев задумчиво почесал бороду. Была в словах Захарова неприятная истина. И всё-таки, ночные эксперименты запертого в "Восходе" искусственного интеллекта вызвали у Сергея сочувствие. Может, он хочет что-то сказать?       – Харитон?       "Да, товарищ майор?"       – А мне передать что-нибудь Дмитрию Сергеевичу? Ну, от тебя?       "Передайте ему, что с возрастом волосяные луковицы на голове слабеют".       – Мда…       "Ещё можете сказать, что, если бы он умер первым, я бы тоже скучал, но это не повод заниматься некромантией".              Чем ближе становилась дата возвращения, тем больше сомнений одолевало Сергея. Уговорить Дмитрия Сергеевича на возвращение памяти казалось немыслимым вызовом. Да, Захаров сказал, что уже можно и даже нужно это сделать, но как простой майор донесёт до академика мысль о необходимости возвращении "Восхода" в исходное состояние? Вот если бы представить Харитона Сеченову...       "Нет, Сергей Алексеевич, так делать нельзя. Я вам уже сказал".       – А какие аргументы у меня есть? Что, кроме твоих слов, я могу противопоставить мнению Дмитрия Сергеевича?       Харитон появился в воздухе как обычно, чтобы укоризненно посмотреть.       "Скажете, что посещали библиотеку и читали статьи про таких, как вы, с травмами головы и контузиями. Сделайте упор на то, что прониклись Бехтеревым. Его упоминание Диму обычно приводит в чувства".       – Чего ты капризничаешь? Я ещё и уговариваю. Это же в твоих интересах тоже. А нам нужен кто-то как ХРАЗ, только нормальный.       "ХРАЗ белый и ХРАЗ чёрный. Оригинально. Сергей! Вы несёте объективную чушь. Моё присутствие в вашей голове отодвинет возвращение памяти как минимум до того времени, пока Дима не придумает способ копирования. А вам это навредит".       – Я могу подождать…       "Не надо ждать. Надо продолжать реабилитацию! Тема закрыта!"              Удивительно, но Захарова скорое возвращение на Предприятие никак не пугало. Рассказы не стали менее грустными, а лекции не поумерили своей поучительности.       – Не верю, что ты не боишься смерти.       “Стоит ли вам напоминать, товарищ майор, что Харитон Захаров три года как мёртв? Вы напрасно меня олицетворяете”.       – Я говорю не про кого-то там, кто куда-то упал. Ты же здесь, ты мыслишь, значит, ты живой! Так?       “Я мыслю, следовательно, я существую. Вы знаете, автор этих слов Рене Декарт ставил под сомнение всё: внешний мир, чувства, Бога, общественное мнение. Я последую его примеру. Я существую, но не живу. Я не форма жизни, а продукт неправильного функционирования программно повреждённого нейрополимерного расширителя”.       – Да почему неправильного-то? Ебучие пироги! “Восход” работает, ты меня через него просвещаешь!       “Потому что мои последние исследования процесса настройки расширителя показывают, что искусственный интеллект должен содержать копию личности носителя”.       – Не понял.       "Вы должны иметь не более, чем собственный внутренний голос, Сергей Алексеевич. Голос, который должен с вами порой советоваться. И все же, это ваш голос".       Последние исследования, значит…              Сидя на вокзале Ростова-на-Дону в ожидании поезда до Барнаула, Сергей подумал, что это, наверное, его последний нормальный разговор с Захаровым, и вынул из нагрудного кармана щебетарь. Вряд ли ему достанется на ближайшие три дня абсолютно пустое купе. Вон даже из Новороссийска сюда он ехал в набитом людьми вагоне.       "Спрячьте, товарищ майор. Здесь много людей".       – Как же мне интересно, что за исследования проводили надо мной весь отпуск.       Харитон собрался в воздухе в свой привычный образ.       "Скорее, над расширителем. К примеру, могу ли я, будучи искусственным интеллектом, создать второй искусственный интеллект".       Эффектно щёлкнув пальцами, Захаров материализовал рядом с собой миловидного темноволосого кудрявого молодого человека в лабораторном халате поверх вышедшей из моды одежды. Тот хитро сощурился, очень знакомо сжал губы в тонкую линию и, щёлкнув пальцами сам, создал второго лаборанта, смутно похожего на Дмитрия Сергеевича.       "Получается интересно. Но со мной они все взаимодействовать не могут. Только друг с другом".       Потоптавшись на месте, Харитон продолжил:       "Ещё я изучал двусторонние процессы обмена информацией между нейрополимерным расширителем и мозгом. И пришел к выводу, что они не так эффективны, как могли бы. Слишком медленно происходит обмен между двумя нейронными сетями, что объяснимо нашей с вами не идентичной нейродинамикой, – ехидно ухмыльнувшись, он добавил: – Иными словами, наши головы работают с разной скоростью".       Сергей всё-таки достал щебетарь и устало заметил:       – Опять манипулируешь. Хочешь, чтобы я сам оттолкнул…       "Сергей Алексеевич, меня пугает то, как вы пытаетесь выработать привязанности к неживым объектам. Один раз вас это уже подвело".       – Ну, если у меня нет даже памяти о себе!       "Для этого вы и возвращаетесь на "Челомей".              Как майор и думал, практически всю его дорогу до Барнаула он практически не оставался наедине. Кто-то постоянно маячил или в купе, или в коридоре. Харитон тоже больше себя никак не проявлял. Один раз на стоянке в каком-то крупном городе все соседи вывалились на перрон, и Нечаев неумело пошутил:       – Признайся, ты просто не хочешь быть мне нянькой и снова попасть в нейрополимерную перчатку.       "Почему же? Она у вас теперь очень модная. Мечта любого нейрополимера. Светлые нейроконнекторы – последний писк во всех Миланах мира".       Захаров привычно нарисовался на противоположном сидении, хохоча.       – А ещё ты хочешь заниматься наукой.       Весёлый настрой растворился, и вместе с ним начал таять образ Харитона.       – Погоди. Ладно, я не могу разговаривать. Но ты же можешь о чём-то трещать, как обычно.       "Товарищ майор, ваше меланхоличное настроение не располагает к моему треску".       – Ну, расскажи что-нибудь весёлое. Может, у тебя получится меня удивить.       "Знаете, почему Элеонора увидела идеального мужчину в вас?"       – Не знаю. У меня крыша потекла, как у неё?       "Дело в том в том, что голос и нейродинамику Элеонора изначально получила от одной очень симпатичной китаянки Линь Хуэйинь. О-о-очень симпатичной. Вы понимаете, о чём я?"       – Что, даже китаянки на меня западают?       "Нет, товарищ майор, китаянки западают на меня".       – В смысле?       "Как в том анекдоте, Сергей Алексеевич. "Когда мальчик дружит с девочкой, это называется дрючба".       – Да ну нах#й! И как она была?       "Истинные джентльмены не обсуждают своих дам".       – Хорошо, а при чем тут я? Почему она не в перчатку влюбилась?       "Потому что ХРАЗу нужно было, чтобы вы выжили на Предприятии. Вот он и предложил заместо Петрова ваш образ идеального мужчины, сплетя его с отголосками влюблённости Линь в Харитона Захарова".       Оставшиеся дни в дороге прошли, в принципе, неплохо. С молчаливого согласия Сергея больше не поднимать "бессмысленные темы" искусственный интеллект нейрополимерного расширителя снова отвешивал язвительные комментарии, рассказывал весёлые истории и читал лекции. Даже дорога на "Кондоре" из Барнаула на Предприятие прошла под участливый монолог о пользе пеших прогулок и свежего воздуха в горах.              – Слушай, Харитон, – Сергей невидящим взглядом уставился на экран парадного лифта КБ Челомея.       "Да, товарищ майор?"       Дмитрий Сергеевич не без нажима и подсказок со стороны Захарова согласился всё-таки на восстановление памяти и даже назначил дату и время, которые должны были вот-вот настать.       – Ладно. Проехали.       Сформировавшийся полупрозрачный силуэт прислонился к стене:       "Пожалуйста, Сергей Алексеевич".       – А если я не это хотел сказать?       Лифт остановился на предпоследнем этаже, и Харитон поторопился его покинуть.       "Это то, что я бы хотел услышать. А это, – он указал на обычную белую дверь, – кстати, любимая лаборатория Димы. Не разнесите её, когда всё вспомните".       Академик Сеченов стоял возле стола и вертел в руках нечто, похоже на "Мысль". Он поднял задумчивый и, как показалось Сергею, потерянный взгляд и вымученно улыбнулся:       – Не передумал, сынок?       Покачав головой, Нечаев получил указание сесть в кресло.       "Дима боится, что его все бросят, – полупрозрачный Захаров скрестил руки на груди. – Вам лучше иметь это в виду, – он помахал рукой и растаял в воздухе. – Бывайте, товарищ майор".              – Дмитрий Сергеевич, мне надо вам кое-что сказать…