Глава 2

***

Январь 1988 года. Холод. Такой жгучий холод, что даже дыхание застывает в воздухе ледяной дымкой, а снег под ногами скрипит, словно кости. Оперская «Волга» резко тормозит у остановки, колеса вгрызаются в наледь. Капитан милиции Рубцова выходит из машины, резко хлопнув дверью. Ее лицо — каменное, но в глазах уже клокочет ярость, вперемешку с нарастающей тревогой. Неясное чувство в груди скребется — сначала просто холодок где-то под рёбрами, будто проглотил кусочек льда. Потом — странная пустота в голове, будто мысли разбежались, оставив лишь натянутую, звенящую тишину. Сердце начинает биться чуть чаще, но не от бега, и даже не от ярости — от предчувствия. Оно сжимается, как будто кто-то медленно закручивает винт где-то внутри груди. Ноги будто тяжелеют, но идти всё равно приходится. Каждый шаг — словно против невидимой силы, но тело уже движется вперёд, потому что надо. Потому что уже поздно отворачиваться. Руки слегка дрожат толи от холода, толи от неясно откуда взявшегося волнения. В горле — ком, но глотать бесполезно, он не исчезнет. Всё внутри знает, что сейчас произойдёт что-то необратимое. Что-то, после чего мир уже не будет прежним. И вот — последний шаг. Последний вздох, когда «ещё не поздно». Но она уже здесь. Остановка. Обычная, серая, с облупленной краской и размазанными надписями. Но сейчас она — место преступления. На асфальте — темное пятно. Большое. Липкое, даже на морозе. Кровь. — Пиздец…— голос Жени резкий, как удар ножом. Миша, бледный и уставший стоит и осматривает тело.

— Даже лица не разобрать.

— Забили насмерть. Она делает круг. Шаги тяжелые, будто сапоги налиты свинцом. Мальчик. Лет четырнадцать. Лицо — синее, разбитое. Губы в кровяных подтеках. Глаза открыты. Смотрит в небо. В никуда. А снег падает. Медленно. Бесстрастно. Как будто ничего и не случилось. — Бригада скоро подъедет? Нужно доставить морг и вызвать на опознание родителей. Женя устало потирает переносицу. После еще раз осматривает парнишу: вещи поношенные, однако мальчик с головы до пят заботливо укутан в вязанные тряпки. Видно, любят его безмерно. От того еще больнее. Девушка тянется к сумке, проверяя наличие необходимых документов. — Мишань, у тебя бумаги для составления протокола остались? Я оставила в участке.

— Всегда с собой. Вот, держи — младший по званию услужливо подал необходимые документы и даже пр доставил ручку.

— Спасибо. Чтобы я без тебя делала?

— Тащилась бы обратно в участок за бумагами.

— Вы как всегда остроумны, старший сержант Жаров.

— Профессия такая. Без этого повесился бы давно.

— Понимаю. В стороне послышался звук сирен, а улицу озарили красно синие огни. Бригада оперативно выскочила из машины, едва та затормозила. Дальше — как в дешёвом романе, который сама Рубцова в милицейской библиотеке наскоро пролистала бы, фыркнув, если бы ее руки вообще качнулись чего-то подобного. Носилки скрипят по мерзлому асфальту. Санитары несут мальчика, будто мешок с картошкой — без особой осторожности, но и без цинизма. Просто работа. Один из медработников зевнул. Женя закуривает «Космос», затягивается до тошноты. Дым растворяется в клубах выдыхаемого ею азота. Девушка смотрит на машину, в которую ей предстоит сесть, чтобы отправиться вслед за бригадой скорой помощи. «Волга» — новенькая, спасибо папаше майор-генералу, честно служит ей вот уже пару лет и кого только не перевозила: и пьяных в стельку участковых, и сопливых малолеток с ножами за пазухой, и даже остывшие тела. Много остывших тел. Ключ поворачивается в замке зажигания с привычным скрежетом. Двигатель вздыхает, кашляет и оживает. Рубцова смотрит в зеркало — её лицо кажется ей чужим. Как будто не её глаза, не её бледность, не ее высохшие закусанные губы. — «Поехали». — бросает она в никуда. Машина трогается, колёса ровно двигаются по корке льда. В голове — пустота. Не горечь, не ярость, не отчаяние. Звенящая пустота. Она уже знает, что будет дальше. Протоколы. Тусклый свет ламп в кабинете при допросе подозреваемых. Долгие минуты проверенные в думах от том, как лучше сообщить о смерти. Слёзы матери, которая не уследила. И тишина. Тишина, которая останется, когда дело сдадут в архив. Девушка прокрутила радио. После вызовов всегда на душе скверно, будто грязными ботинками белый шелк души затоптали, и пятна усиленно не хотят отстирываться. И ты трешь, трешь, стирая руки в кровь, и только тогда понимаешь, что ткань уже не спасти. И приходится смириться с этой болью, глуша ее мыслями о том, что для других это ужас, а для нее это реальность и обыденность. Да, воспринимать это как рутину и само собой разумеющееся гораздо легче, чем включать эмпатию и проникаться к людям светлыми чувствами. Ночь будет тяжелая. Впереди Женю явно ожидает не одна такая бессонная, пока дело не закроют или не передадут в инспекцию по делам несовершенно летних.

***

Январь 1980 года.

— Женька! — звонко крикнул Вовка, его голос радостно разнесся по заснеженному двору. — Мне отец на Новый год гитару подарил!

Он подбежал к подруге, оставляя за собой глубокие следы в пушистом снегу. Его щеки пылали от мороза, а глаза сияли неподдельным счастьем. За прошедшие полтора года они сильно сдружились. Ребята в школе пусть и привыкли к их страной парочке, не могли отказать себе в удовольствии над ними похихикать. Они и правда были через чур дружны, даже немногочисленные подруги Жени, казалось, ревновали ее к Вовке. Но Рубцова уже не могла представить свою жизнь без этого сгусток нескончаемой энергии и веселья. Когда она находилось рядом с ним, все остальное становилось неважным и бессмысленным на фоне его жизнелюбия. Они столько пережили вместе: и располосанные ремнем отца ноги Жени за двойку по алгебре, и первый вызов Вовы к директору, за «мелкое» хулиганство, и одно мороженное на двоих и еще много этих «и»… список можно было продолжать бесконечно. — Правда? — лицо Жени озарилось теплой улыбкой, от которой, казалось, стало чуть светлее вокруг. Ее голубые глаза искрились радостью, отражая новогодние огоньки, украшавшие окна ближайших домов. — Ты говоришь, ту самую гитару, о которой мечтал?

— Да-да! — Вова не мог стоять на месте от переполнявших его эмоций. Он подпрыгивал на месте, разбрасывая снег во все стороны, словно щенок, впервые увидевший снегопад. — Папка вчера принес! Смотри!

Он торжествующе указал на окно своей комнаты, где у стены действительно виднелся темный силуэт новой гитары. — Когда научишься играть… — Женя застенчиво опустила глаза, играя пушистой опушкой своего рукава, — обязательно сыграй мне что-нибудь. Пожалуйста.

— Заказывайте, мудмуазель! — Вова с преувеличенной галантностью вытянулся по стойке «смирно», затем с шутливой серьезностью подал ей локоть. — Какой музыкальный шедевр желаете услышать?

Женя задумалась, подняв глаза к небу, будто ища вдохновения среди редких снежинок. — Ну… «Smalltown Boy» Bronski Beat, — наконец выдохнула она, тут же покраснев от собственной смелости.

— Ой, да ну эту американскую музыку! — Вова скривился, махнув рукой. — У нас своих хороших песен хватает!

Но вдруг он замолчал. В его глазах мелькнуло что-то новое — смущение, замешательство. Суворову вдруг стало стыдно за свой резкий отказ. В голове пронеслась мысль: а ведь в этой иностранной музыке нет ничего плохого. Она была такой же особенной, как сама Женька. Чужой в этом сером городе, неземной какой-то… и прекрасной. От этой мысли стало одновременно тепло и страшно.

— Ты не подумай ничего плохого, — заторопился он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Просто я… я в жизни не найду аккорды твоего этого «смолтаун боя».

Женя подняла на него свои большие голубые глаза — чистые, как зимнее небо. От этого взгляда у Вовы перехватило дыхание, а сердце странно замерло, будто пропустив пару ударов. — Да я и не обижаюсь, Вова. — ее губы растянулись в той самой улыбке, которую он любил больше всего на свете — искренней, солнечной, способной растопить даже самый крепкий январский лед. — Тогда сыграй свою любимую. Или вообще любую. Мне все, что ты сыграешь, понравится.

— Будет сделано, Евгения! — торжественно провозгласил Вова, шутливо отдавая честь.

А затем, неожиданно для обоих, он легонько толкнул ее в ближайший сугроб. Женя с визгом шлепнулась в пушистый снег, а Вова тут же рухнул рядом, и их смех смешался с тихим шелестом падающих снежинок, наполняя морозный воздух теплом и радостью. В этот момент, глядя на ее смеющееся лицо, усыпанное белыми хлопьями, Вова вдруг понял: возможно, настоящая музыка — это не те ноты, что записаны в учебниках. А то, что заставляет сердце биться чаще — будь то заграничная песня или смех любимой девчонки в зимнем дворе. Вовка встал и отряхнул одежду от снега. Пока он переминался с ноги на ногу, его уши горели ярче варёных раков, которыми так любил закусывать его отец. Он нервно покусывал губу, прежде чем продолжить.

— Я… я договорился с соседкой. Буду к ней ходить. У неё муж неплохо на гитаре бренчит. — Он оглянулся через плечо, хотя во дворе, кроме них, никого не было, и понизил голос до шёпота. — А сама она… она консерваторию закончила. Вот. — немного нервно вдохнул воздух парень. — И тебе повезло. Она как раз играет на скрипке.

Женя замерла. Снежинка, зацепившаяся за её ресницы, так и не растаяла — она просто перестала дышать. — Шутишь?! — вырвалось у неё, и вдруг её глаза — эти всегда такие сдержанные, осторожные глаза — вспыхнули, как новогодние гирлянды, в которые кто-то наконец подал ток. — А она… она сможет?..

— Сможет. Я уже договорился. Считай, это подарок на Новый год. — Вова улыбнулся, но тут же нахмурился, снова озираясь. — Только… нужно придумать, как тебя вытаскивать так, чтобы твой батя… ну…

Он не успел договорить. — Вовочка! Женя вдруг подпрыгнула — вся, целиком, как пружинка, которую годами сжимали, а она всё ждала своего часа. Её ладони сами потянулись к его лицу, обняли его горящие щёки, но тут же, будто обжегшись, отпрянули. Пальцы дрогнули в воздухе, затем осторожно опустились на его плечи — эти знакомые, неожиданно ставшие широкими за последний год плечи, которые теперь казались ей такими надёжными. — Спасибо… — прошептала она, и голос её дрожал, как первый аккорд на не настроенной скрипке. — Спасибо тебе большое… Они стояли так, в тишине заснеженного двора, и Вова вдруг понял, что больше всего на свете боится не того, что её отец узнает, что она его обманывает, а того, что однажды его подруга перестанет так светиться от счастья.

— Ладно, хватит реветь. — буркнул он, но сам отвернулся, чтобы она не увидела, как у него предательски дрожит подбородок. — Завтра в четыре у её подъезда. И смотри, чтобы тебя не заметили.

Он сунул руки в карманы и зашагал прочь, оставляя за собой чёткие следы на свежевыпавшем снегу. А Женя стояла и смотрела ему вслед, сжимая в кулачке снежинку, которая наконец-то осмелилась растаять у неё на ладони. — Эй, погоди!

***

Январь 1988 года. — Ох, Ильдар Юнусович, не ожидала вас тут увидеть. Какой приятный сюрприз. — Рубцова устало закатила глаза, проводя ладонью по лицу.

— Да вот, услышал, ты тут, света белого не видя, работаешь. Решил помочь. — Мужчина аккуратно поставил на стол коробку дорогих конфет, слегка смахнув невидимую пылинку с крышки.

— Хлеб мой забираете? Очень любезно с вашей стороны. — Её голос звучал плоско, без намёка на благодарность.

— Ну, что ты, Женечка, я уже не в том возрасте, чтобы за вами, молодняком, угнаться. — Он покачал головой, затем, выдержав паузу, добавил. — Там по делу нашему на опознание приехали. Выйди, встреть.

— Как всегда, самую приятную часть работы оставили мне. — Губы её искривились в подобии улыбки.

— Ты как-то побольше меня располагаешь людей.

Игнорируя усталость и раздражение, девушка пошла к выходу. Открыв дверь, Рубцова ещё не успела ощутить обжигающий, но спасительный холодок январского воздуха, как перед ней возникла сбившаяся толпа знакомых лиц. — Ого, сколько народу. — она медленно обвела взглядом собравшихся. Её внимание привлекла маленькая старушка в потрёпанном платке. — Вы родственница? Как вас зовут?

— Меня? Полина Филипповна. — Женщина ответила бойко, и старшина сразу поняла: та не в курсе происходящего.

Отчего-то слова стали путаться, и говорить получалось с приложением недюжинной силы. — Полина Филипповна, вы… Сзади раздались тяжёлые шаги, и девушка обернулась на вовремя подоспевшего Ильдара Юнусовича.

— Здравствуйте, я старший уполномоченный при УВД Казани. — Его голос прозвучал неестественно громко в тишине двора.

— Какой уполномоченный? Зачем? — Старушка беспомощно заморгала, и страх начал медленно сползать по её морщинистому лицу, как тень.

— Пойдёмте. — Глубоко вздохнув, мужчина бережно взял женщину под локоть и повёл к зданию.

— А банку, бульон-то! — Женщина вдруг засуетилась, ковыляя к парню в пальто, чтобы забрать свой груз.

— Да я подержу, вы чего? — Парень неловко отстранился.

— Не, я сама, сама.

Девушка с усилием подавила в себе желание рявкнуть резкое «вам это уже не понадобится», но вовремя взяла себя в руки. В груди что-то клокотало, будто пыталось вырваться наружу. Дико хотелось вырвать собственное сердце, выкорчевать все эти ненужные эмоции, перестать чувствовать эту дурацкую, чужую боль. Натянуть на лицо привычную маску равнодушия — единственную защиту от всего этого бессмысленного страдания.

— Евгения, прошу, останьтесь здесь. — не просьба, приказ.

— Как скажите. Девушку раздражало, когда лезли в ее работу. Конечно, Ильдар Юнусович выше ее по званию, и опыта у него побольше. Ровный мужик, ничего не скажешь. Но не нравился он ей: методы его скользкие, связи мутные. И сам он весь какой-то больно прилизанный на фоне своей должности. Дверь захлопнулась, оставив Рубцову наедине с кучкой пацанов. Не скрывая лёгкого презрения, она окинула каждого оценивающим взглядом, давая понять: болтовня и суета не приветствуются. Марат исподлобья посмотрел на неё — то ли пытаясь что-то сказать, то ли разгадать. Но девушка проигнорировала его взгляд, сосредоточившись на обстановке. Ребята переглянулись, обмениваясь какими-то немыми знаками. Один из них, стоявший ближе всех к Жене, сжался ещё сильнее. По нему было видно — он дрожал. Но не от горя. Им двигал страх. Он что-то знал. Стоит вызвать его на допрос. Главное, чтобы кто-то из его «друзей» ее не опередил. За спиной, где-то внутри здания раздался истошный вопль. Крик, полный боли и скорби, разорвал тишину, как ржавый нож — рвано, неистово, безжалостно. Он пронизывал до костей, оседая внутри липким душащим комком. Хриплый, надрывный, срывающий голос в клочья. В нём слышалось всё: и невыносимая тяжесть утраты, и беспомощность перед несправедливостью мира. Казалось, сам воздух вокруг сгустился, пропитавшись этим стоном, и даже время замерло на мгновение. А потом — тишина. Глухая, давящая, как могильный камень. Та самая, что уже осточертела Рубцовой. Лишь в ушах ещё звенело эхо этого крика. Прошло несколько томительных минут, прежде чем дверь снова открылась.

— Ну-ка, разошлись все! Давай, мать, на воздух. — Ильдар Юнусович, ссутулившись, почти волоком выводил обессиленную старушку, которая теперь казалась ещё меньше и беззащитнее.

Парни тут же бросились к ней, окружив со всех сторон, пытаясь помочь — насколько вообще могли помочь в их возрасте. Девушка больше не слушала, что происходит вокруг, полностью погрузившись в свои мысли. Всё внутри будто окаменело.

***

Женя несмело шла к толпе, собравшейся у похоронной «Газели». Множество знакомых и незнакомых лиц мельтешило перед глазами, окончательно подрывая уверенность Рубцовой в том, что она должна здесь присутствовать. Девушка не знала покойника лично, да и в ту злосчастную ночь так и не разглядела его лица. Однако почему-то её посетило внезапное желание поприсутствовать на проводах. Вдалеке Женя разобрала надрывный плач и причитания бабушки почившего Миши. Она так и не решилась подойти ближе. Только когда толпа зашагала вслед за удаляющейся машиной, Рубцова двинулась за ней, держась поодаль. Процессия постепенно рассасывалась. В конце концов, осталась жалкая кучка людей — наиболее приближённых к семье, как выяснила Женя, Ералаша. Она бы так и шла дальше, если бы случайно не столкнулась взглядом с человеком, с которым ей пересекаться совсем не хотелось. Девушка нехотя остановилась, повинуясь непонятному порыву, ожидая, когда к ней подойдут.

— Женя.

— Вова. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо неё, будто боясь, что если их глаза встретятся, то всё — конец. Твердая почва уйдет из-под ног, а дальше только бесконечная пропасть. Между ними могла быть только тишина, только этот гул невысказанного, который давил на виски, как похмелье после долгих гуляний. Ему отчего-то было больно на нее смотреть. На его осунувшуюся под грузом ответственности и тягот жизни Женю. Его Женечку. Такую родную. Когда-то они сидели на одном подоконнике, пили одну газировку на двоих и мечтали о море. Но какая же она стала красивая. Да, что-то в ней несомненно поменялось, но за этой наледью он точно мог рассмотреть знакомые мягкие черты его слегка наивной и открытой подруги.

— Чего пришла? — спросил он наконец, всё так же глядя куда-то в сторону.

— Сама не знаю. Жалко стало. Вова наконец повернул голову, глядя на нее недоверчиво, но она наконец смогла увидеть в его глазах то же, что, наверное, было и в её собственных: усталость. От глупой гордости. От необходимости делать вид, что они чужие. От невозможности сказать самое простое: «Я беспокоюсь за тебя». И ещё — ту самую обиду. Ту самую, из-за которой он так и не простил её за тот день на вокзале. И его искреннее сожаление. За всю ту боль, что он ей причинил. — Пойдём, — внезапно вырвалось у неё. Он нахмурился.

— Куда?

— Ко мне.

***

Апрель 1980 года. Апрельское солнце лилось через занавески с выцветшими ромашками, рисуя золотистые полосы на потрёпанных нотах. Женя сидела, поджав ноги, скрипка на коленях — её пальцы нервно перебирали струны, но нужный пассаж никак не давался. — Ну не понимаю я, ей-богу, не понимаю, хоть убейте! — она с досадой отложила инструмент, и смычок со звоном упал на пол, чем разбудил кошку Маркизу, до этого сопящую на диване. В дверном проёме появился Вова — его волосы были взъерошены, а на футболке остались следы гитарных ладов от только что закончившегося урока.

— Ого. — он присвистнул, переступая порог. — Ты аж вспотела. Серьёзная проблема?

Женя показала на ноты, испещрённые карандашными пометками. — Вот этот пассаж. У Марины Леонтьевны получается, будто капельки дождя по стеклу. А у меня — как гвозди в ведро сыпят. Вова подошёл ближе, пахнущий весенним ветром и дешёвой струной «Романс», которую ему вчера подарил соседкин муж. Он взял её руку — ладонь у неё была влажная от волнения — и поднёс к грифу.

— Ты слишком зажимаешь. Расслабь пальцы. Представь, что держишь не скрипку, а…

— Воробья? — хмыкнула Женя.

— Ну да. — Вова неожиданно покраснел. — Чтобы и не раздавить, и не выпустить.

Женины пальцы вдруг замерли на струнах. Вова стоял так близко, что она чувствовала, как его дыхание шевелит выбившиеся из её хвостика волосы. От этого в животе странно защемило, будто кто-то невидимой рукой сжал все внутренности. — Ты… ты мне мешаешь, — выдохнула она, но голос почему-то звучал несерьёзно, даже жалко. Раньше такого не было. Летом они могли часами сидеть плечом к плечу на старой деревянной скамейке, болтая ногами и делясь одной бутылкой газировки. Тогда Вова казался ей просто частью пейзажа — таким же привычным, как крики чаек над Волгой или скрип качелей во дворе. Они играли в «Салки», лазали по стройкам, убегали от стаи дворовых собак… Особенно одиноко становилось в те дни, когда отец увозил их с матерью на генеральскую дачу. Вечерами Женя забиралась на широкий подоконник спальни и кончиками пальцев выстукивала по стеклу ту самую мелодию, что Вова насвистывал, когда изредка провожал её до дома. Стекло было холодным, а в памяти — тепло: как они дурачились за школьной партой, рисуя карикатуры на учителей в тетрадях по алгебре. Как Вова встал стеной между ней и Петькой Рыковым, когда тот норовил стащить у неё венгерскую заколку — подарок матери, привезенный из Будапешта. С ним всегда было просто. Не нужно было держать спину по струнке, как на отцовских смотрах. Не приходилось взвешивать каждое слово, боясь сказать что-то не то. Можно было просто быть Женькой — смешной, неловкой, иногда даже вредной. А теперь… Теперь от каждого случайного прикосновения по спине бежали мурашки. Теперь она замечала, как мальчишеское лицо заострилось, вытянулось, как и он сам. Как тело его стало преображаться: отец отдал его в секцию по боксу, и теперь он стал обрастать мышцами, что удачно подчеркивались апрельским солнцем. Теперь его смех — раскатистый, немного хрипловатый — заставлял сердце биться чаще. Вова замер, его брови поползли вверх, образуя две вопросительные дуги. Он медленно отступил на шаг, изучая подругу взглядом, каким обычно разглядывал непонятные аккорды в новых нотах.

— Мешаю? — повторил он, и в его голосе зазвучала неподдельная тревога. Он наклонился, пытаясь поймать её взгляд. — Ты чего-то… воды хочешь? Или…

Он не договорил, потому что Женя вдруг резко вскочила, чуть не задев его подбородком макушкой. — Нет! То есть да! Воды! — её голос прозвучал неестественно высоко, почти визгливо. Вова отпрянул, как от внезапного хлопка. Его глаза округлились, губы непроизвольно растянулись в улыбке — не той, обычной, широкой и бесшабашной, а какой-то новой, осторожной.

— Жень… — он протянул руку, но тут же опустил её, почесав затылок. — Ты в порядке? Может, у тебя температура?

Он сделал шаг вперёд, намереваясь приложить ладонь ко лбу подруги, но та отскочила, будто от огня. — Всё нормально! — она почти крикнула, хватая со стола стакан с давно остывшим чаем. — Просто… жарко. Апрель же. Вова медленно кивнул, но во взгляде читалось полное непонимание. Он перевёл взгляд на скрипку, потом на ноты, потом снова на Женю — будто пытался разгадать сложный ребус.

— Ладно… — он нарочито медленно отошёл к окну и уселся на подоконник, закинув ногу на ногу. — Тогда я вот тут посижу. А ты… играй дальше.

Он уставился в окно, демонстративно отвернувшись, но Женя видела, как его плечи слегка подрагивают — чёрт возьми, он же смеётся! Этот идиот смеётся над ней! В её груди что-то кольнуло — обида? Злость? Или что-то ещё, от чего сразу стало трудно дышать… В этот момент в комнату вошла сама Марина Леонтьевна, неся на подносе две чашки чая с плавающими в них дольками лимона. Неловкость в комнате тут же рассеялась, будто и не было этого сумбурного диалога между ребятами пару минут назад.

— О, мои талантливые ученики уже объединяют усилия? — её голос звучал тёпло, с лёгкой хрипотцой бывшей скрипачки.

Она поставила поднос на пианино и, взяв скрипку из рук Жени, одним плавным движением извлекла тот самый злополучный пассаж — звук полился, как апрельский ручей после таяния снега.

— Видишь, Женечка? — соседка подмигнула. — Иногда нужно просто перестать бояться.

Женя попробовала снова — на этот раз звук получился чистым, прозрачным. — Получилось! — она засмеялась, и Вова невольно улыбнулся в ответ, наблюдая, как её глаза загораются от радости. Когда они вышли на улицу, уже сгущались сумерки. Вова шёл, насвистывая тот самый пассаж — фальшиво, но с упоением. — Ты слышал себя? — Женя фыркнула, поправляя портфель. — Как глухарь на току.

— Зато громко! — он расставил руки, будто дирижируя невидимому оркестру. — И главное — с душой!

И девочка смеялась, любуясь юношеской энергией. Он казался ей особенно красивым в такие со менты. И особенно счастливым в этой своей непринужденности. Позже, лёжа в кровати, Женя ворочалась, не в силах уснуть. Перед глазами снова и снова всплывало, как Вова взял её руку. Она накрыла лицо подушкой, пытаясь заглушить навязчивые мысли. «Это ничего не значит!» — убеждала она себя. — «Просто помог с музыкой. И вообще, он же Вовка. Просто Вовка. Сопливый Вовка, который вечно в царапинах и с развязанными шнурками…» Но почему-то сердце стучало так, будто пыталось вырваться из груди, а пальцы сами собой повторили то самое движение — лёгкое прикосновение к грифу, будто к чему-то хрупкому и драгоценному.

***

Январь 1988 года. Темно-синие сумерки за окном сливались с тенями в углах квартиры. Женя сбросила черное пальто на спинку стула, обнажив простую серую водолазку — никакой формы сегодня, никаких погон. Только русые волосы, собранные в тугой узел на затылке, да привычная собранность в движениях выдавали в ней милиционера. Вова молча снял поношенную куртку — подарок отца перед Афганом. Его руки, покрытые тонкими шрамами, дрогнули, поправляя ворот свитера. — Чай? — спросила Женя, направляясь к кухне.

— Есть что покрепче? — голос его звучал хрипло после долгих проводов.

Она остановилась, не оборачиваясь: — Верхний шкаф. Вова нашел бутылку коньяка с пыльной этикеткой — «Ереванский», 1978 год.

— Отцовское? — спросил он, разглядывая янтарную жидкость на свету.

— Теперь мое. — ответила Женя, ставя на стол два граненых стакана. Они выпили молча, залпом. Спирт обжег горло, но Вова не поморщился — после афганского самогона это было как лимонад.

— Четырнадцать лет, блять. — вдруг вырвалось у него. Он сжал стакан так, что пальцы побелели. — В четырнадцать я еще мяч в коробке пинал, да сопли на кулак наматывал.

Женя потянулась за бутылкой, ее рука была удивительно стабильна для только что выпитого стакана. — А я уже стрелять училась. — сказала она, наливая вторую. — Папа считал, что его ребенку это важнее кукол. Они снова выпили. На этот раз Вова заметил, как дрогнули ее ресницы, когда она зажмурилась от горечи во рту.

— Он… — Вова осторожно начал, но Женя перебила.

— Спас меня. Да. — будто неверя в произошедшее, все еще старательно убеждая себя. — Пуля была предназначена мне. — Она провела пальцем по краю стакана. — Успел толкнуть меня за угол киоска. Сам получил в шею. Вова молча наблюдал, как свет от настольной лампы играет в ее волосах, выделяя золотистые пряди среди русых. — Я тащила его за воротник. — вдруг продолжила она, — Девяносто килограммовую тушку, Вов. — нервный смешок. — А он хрипел что-то про… про маму. Но не успел. Он так ничего толком и не сказал. Она резко встала, подошла к окну. Ее плечи под тонкой тканью водолазки были неестественно прямыми. — Мне дали капитана за эту операцию. — Голос ее звучал странно отстраненно. — И квартиру. Ирония, да? Убийство отца — и повышение по службе. Вова встал, подошел сзади, но не решался прикоснуться.

— Женечка…

— Знаешь, что самое мерзкое? — она резко обернулась, и в ее глазах стояли слезы, которые так и не пролились. — Я до сих пор не знаю, жалею ли я о его смерти. — лица их оказались настолько близко, что Суворов мог рассмотреть свое отражение в скопившихся в уголках глаз соленых каплях. — Он умирал у меня на руках. Его кровь хлыстала фонтаном, пропитывая мокрый асфальт и всю мою одежду. Я чувствовала… ч-чувствовала, как с этой горячей кровью жизнь покидает его тело. Как глаза закатываются… в-видела. А сделать ничего не могла. И вместе с тем, в моей душе загорелся огонек надежды. — голос Рубцовой понизился до шепота, она будто одними губами сказала. — Почувствовала, что наконец смогу стать свободной. Вова молча протянул руку, и Женя вдруг обхватила его ладонь обеими своими — холодными, дрожащими, сильно сжимая. — Прости, — прошептал он, не зная, за что именно просит прощения. Она покачала головой, отпуская его руку. — Не надо. Сегодня мы хоронили ребенка. Это важнее. Они нехотя вернулись к столу. Вова налил еще коньяка. — За Мишу, — сказал он, поднимая стакан. — За Мишу, — кивнула Женя. Выпили. Молчание снова повисло между ними, но теперь оно было другим — не неловким, а почти уютным, как старое одеяло, которое хоть и колется, но греет. — Завтра на службу? — спросил Вова, наблюдая, как Женя автоматически поправляет несуществующий погон на плече. — Да. В восемь. Ты? — Не знаю. Я больше ничего не знаю… Он на некоторое время замолк. Вова долго вертел в пальцах кружку и закурил, прежде чем заговорить. — Там, в горах… — он резко оборвал себя, потянулся за бутылкой, но не стал наливать. — Будто в другом мире. Днем — сорок в тени, ночью — иней на автомате. Женя молча наблюдала, как его пальцы сжимают кружку так, будто это рукоять Калашникова. — Помнишь, как мы в детстве в «Зарницу» играли? — Вова внезапно ухмыльнулся. — Так вот, там никаких «пленных» не брали. Он провел ладонью по лицу, и Женя впервые заметила тонкий шрам у виска, который раньше скрывали волосы. — Самый страшный был не бой… — голос его стал тише, — а эти проклятые горы. Идешь, ноги в кровь, а они… будто живые. Дышат. Женя осторожно протянула руку, но не дотронулась, лишь придвинула к нему пепельницу. Вова кивнул в благодарность, и после продолжил, глядя куда-то сквозь неё. — А еще эти чёртовы кишлаки. Заходишь — пусто. Только куры бродят да котлы на огне булькают. А потом… Он резко встал, отодвинув стул со скрипом. Подошёл к окну, спиной к ней. — Ладно, не для таких разговоров. Женя видела, как напряглись его плечи под слоями одежды. Ее взгляд заскользил по его чертам, заново изучая. Да, он тоже сильно изменился за это время: пропала его юношеская непосредственность. Он будто закостенел там, в этих горах. На секунду Рубцову даже посетила мысль, будто настоящий Суворов остался в Афгане, а обратно вернулся его загрубевший двойник. Но она быстро вернула себе самообладание, повертев головой в разные стороны. — Ты же стреляла по-настоящему? — неожиданно спросил он, не оборачиваясь. — На учёбах. — ответила Женя. — Не то. Они оба знали, о чём он. О том дне, когда её отец упал, обхватив шею, а она, не выпуская пистолета, тащила его за воротник мундира к укрытию. — Да. — тихо сказала Женя. — Стреляла. По-настоящему. Вова обернулся. В его взгляде не было ни жалости, ни осуждения — только странное понимание. — Вот и поговорили, — хрипло произнёс он. — Ага. Женя встала, едва покачиваясь, чем немного напугала Вову, уже сорвавшегося ее ловить. Они неловко улыбнулись друг другу, после окончательно приходя в себя и возвращая былую отстраненность. Когда он уходил, на пороге задержался. — Не хочешь… на дискотеку сходить? Или быть может в кино. — с какой-то глупой, той смой мальчишеской надеждой, спросил парень. — Не знаю. Сейчас много работы. — сухо ответила девушка. — Ясно. — Вова последний раз натянуто улыбнулся, покидая стены капитанской квартиры.