Глава 4

***

Сентябрь 1987 года. Стрелки часов давно перевалили за полночь. Лампа под шёлковым абажуром — подарком Диляры — отбрасывала на стены тёплые кружева света. Женя лежала, наблюдая, как потолок плывёт перед глазами, пока её пальцы лениво вырисовывали узоры на спине Леши. Парень обычно был таким — нежным, почти робким. Его прикосновения напоминали перелистывание страниц старой книги: осторожное, бережное. Но сегодня… Сегодня что-то изменилось. Её пальцы наткнулись на шрам — длинный, тонкий, слишком ровный для случайной травмы. Аккуратный, с ровными краями — явно хирургический шов. Она провела пальцем вдоль рубца, ощущая, как под кожей вздрагивает мышца. — Ты сегодня какой-то… другой, — она не планировала говорить это вслух. Алексей замер. Всего на секунду, но она почувствовала, как напряглись мышцы под его кожей.

— Устал, наверное, — его губы коснулись её плеча, но поцелуй получился каким-то механическим. — Контрольные проверял до трёх ночи.

Ложь. Вчера он жаловался, что в школе объявили карантин из-за свинки. Никаких контрольных. Её палец замер на странном утолщении в конце шрама — небольшом круглом следе. Входное отверстие. Такие же были у отца после того командировочного «отпуска» в 79-м, когда он две недели не приходил домой, а потом появился с подозрительно аккуратным шрамом и историей про аппендицит. Женя приподнялась на локте, разглядывая его в полусвете. Те же черты — прямой ровный нос, чуть обкусанные губы, тёмные ресницы, которые она так любила. Но что-то… Его глаза. Обычно в них читалось столько тепла, что она порой краснела, как первокурсница. Сейчас же они отражали свет лампы странным, почти металлическим блеском. — Что случилось? — ее ладонь едва касаясь нависла над плечом. Леша мягко, но настойчиво перевернул её на спину, целуя шею.

— Ничего, Жень. Всё хорошо.

Его руки скользили по её бокам, но теперь в этих прикосновениях была какая-то… методичность. Как будто он мысленно ставил галочки: здесь поцеловать, здесь коснуться, здесь слегка сжать. Не как любовник. А как человек, следующий инструкции. Женя закрыла глаза, позволяя волнам удовольствия унести прочь тревогу. На мгновение она почувствовала себя глупо — конечно, люди устают, меняются. Но когда его пальцы вдруг слишком точно нашли точку у её левой лопатки — ту самую, о которой она никому не рассказывала, потому что это был старый спортивный надрыв, — её глаза резко открылись. — Откуда ты…?

— Ты вздрогнула, когда я касался здесь в прошлый раз, — он поцеловал её в уголок губ, но в его глазах не было прежнего озорства. — Запомнил.

Женя притянула его к себе, зарываясь лицом в шею, где обычно пахло мускусом и мелом. Теперь пахло дорогим мылом и чем-то ещё… металлическим? — Погаси свет. — попросила она. Тьма. Его руки снова обняли её, но теперь она не могла видеть его лица. Только слышать дыхание, чувствовать кожу. И где-то на краю сознания — крошечный, но навязчивый вопрос. — «Когда именно он перестал снимать часы перед сексом?» Тонкий ремешок «Ракеты» скользнул по её боку, оставляя холодную полосу. Раньше он всегда снимал их. Всегда.

***

Январь 1988 года. Луч фонаря дрожал в пальцах, выхватывая из темноты клочки прошлого. Пыль кружилась в узком световом столбе, оседая на разложенных документах — свидетелях лжи, запертых в картонных папках. В полумраке архива, слышался шорох листов бумаги. Женя аккуратно, в хронологическом порядке, разложила на столе дело отца. Смерть генерал-майора Рубцова все никак не давала ей покоя. Ну, не могла все быть случайно, не с отцом, у которого всегда все было под контролем… Глаза еще раз бегло пробежались по строкам. В прошлый раз ей толком не дали ознакомится с делом, ссылаясь на то, что ей необходимо прийти в себя, прежде чем возвращаться к работе, однако после папка чудесным образом перекочевала в архив, доступ к которому был только у начальства. — «Странно… Отец никогда не упоминал операцию «Факел». А здесь — его подпись под отчетом. Но почерк…» — Женя еще раз внимательно присмотрелась. Рубцова приклодила к делу другие документы, некогда написанные Или подписанные отцом, сравнивая завитки букв. Она знала каждую черту отцовского почерка — эти характерные засечки, которые оставляли на обратной стороне листа рельефные бороздки. В детстве она любила водить по ним пальцами, как по тайным письменам. — «Не его…» — констатировала она про себя. Буквы лежали слишком ровно, без привычного нажима. Кто-то старательно выводил подпись генерала, но не смог передать его напора. Внезапно её взгляд цепляется за прикреплённую к делу служебную записку. В углу — печать КГБ и фамилия: «Сорокин П.С.». — Чего? — ее руки тянуться к документу. Перевернув страницу, девушка удивленно вздыхает, обнаружив, ту же подпись, что была в фальшивых отчетах. А на прикрепленной к нему фотографии мужчина в форме, холодные глаза, знакомый овал лица. Женя очерчивает пальцами контур. Очень похож на Лешу. Даже слишком. Только сильно старше, с впалыми щеками и мимическими морщинами. Она лихорадочно копается в соседних папках, пока не находит личное дело. «Павел Алексеевич Сорокин, майор КГБ, служил с 1962 по 1985 гг.». Последняя запись: «Переведён в резерв по состоянию здоровья». А ниже дата смерти — за пару месяцев то гибели ее отца. — «Переведён… Или устранён?» — звучит вслух догадка. В голове всплывает фраза Леши, брошенная невзначай неделю назад: «Мой отец тоже служил. Погиб при исполнении». Только при исполнении «чего», покинул мир его отец? Она фотографирует документы на «Смену», но вдруг слышит скрип двери. Свет в коридоре загорается. Голос из темноты насмешливый.

— Капитан Рубцова… Ночные бдения вредны для красоты.

— Можете не переживать за меня, Ильдар Юнусович, я уже покидаю вас, — ответила вошедшему в архив Женя, деля вид, будто ничего не было. Она погасила фонарь и взяла папку с напускным спокойствием, кладя ту в другую, которую взяла специально, чтобы не вызвать подозрения. Пусть файл пока полежит у нее. — Ознакамливалась со старым делом, — девушка повертела подставной папкой в воздухе. — Надеялась, что найду некоторые наводки по делу с хищением.

— А-а-а, все никак не уймешься?

— Это моя работа, Ильдар Юнусович, — отрезала девушка, покидая помещение вместе с папкой.

***

Январь 1981 года. Ледяной ветер швырял колючие снежинки в лицо, заставляя Женю прикрывать глаза длинными ресницами, на которые тут же налипали белые кристаллики. Морозный воздух щипал щёки, снег хрустел под валенками. Она шла за Вовой, стараясь попадать в его глубокие следы, оставленные кирзовыми сапогами. — Ну сколько ещё идти? — она дёрнула его за рукав куртки, и тут же почувствовала, как его мускулы напряглись под толстой тканью. Вова обернулся, и в этот момент ветер взъерошил его тёмные волосы, присыпав снежной пудрой. В уголках его глаз собрались смешинки, а губы растянулись в той самой ухмылке, от которой у Жени всегда сладко замирало под ложечкой.

— Терпение, Женька, — он сделал шаг назад, и его дыхание, тёплое и пахнущее мятной жвачкой, коснулось её щеки. — Закрой глаза.

Его ладони, шершавые после очередного выигранного турнира по борьбе, но такие тёплые, легли на её веки. Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода. — Вова! — она фальшиво возмутилась, но не сопротивлялась, позволяя вести себя вперёд. Его пальцы слегка дрожали. Когда он убрал руки, перед ними открылся обрыв. Крутой склон искрился на солнце, как рассыпанное стекло, уходя вниз к тёмной полосе леса. — Ты совсем рехнулся! Это… Вова, нет! Я туда не полезу! — она отпрянула, схватившись за рукав его куртки. Сердце застучало где-то в горле. Он рассмеялся, и его смех разлетелся хрустальными осколками в морозном воздухе.

— Да ладно, трусиха! Ты ещё даже не забралась, а уже пугаешься, — Вова легко вскочил на край склона, и снег посыпался из-под его сапог, как конфетти. — Смотри, даже я не падаю!

Женя сжала губы, наблюдая, как он балансирует на краю. В этот момент солнце вышло из-за туч и осветило его лицо — румяное, с перепачканным снегом носом и такими живыми глазами… — Ну… — она сделала шаг вперёд, и тут же почувствовала, как его пальцы осторожно обхватили её запястье. Его большой палец непроизвольно провёл по её пульсу, и она знала — он чувствует, как бешено стучит её сердце.

— Жень, — он вдруг стал серьёзным, и в его голосе появились тёплые нотки, — со мной ты в безопасности. Я же тебя…

Он запнулся, и губы его дрогнули. Женя замерла, ожидая продолжения, но Вова лишь крепче сжал её руку.

— Я же тебя никогда не подведу. Обещаю, ты останешься в целости и сохранности.

Его пальцы сжали её варежку. Первый шаг. Второй. Снег хрустел под ногами, норовя подвести. Женя вцепилась в Вовино плечо, чувствуя, как дрожь бежит по спине. — Всё, я не могу! — она зажмурилась.

— Да ладно, всё у тебя получится! — Суворов подхватил её под локоть, помогая забраться на самый верх.

Он достал спрятанную картонку — помятую, но крепкую. Женя сжала губы. — Вова, я серьёзно! Я не хочу разбиться в первый же день каникул!

— А во второй?

— Во второй тоже! — раздражено отвечала девушка. Но он уже не слушал ее, подталкивая вперёд и заливисто смеясь с ее сдвинутыми домиком густыми бровями.

— Три… два…

Они полетели вниз. Ветер свистел в ушах, снежная пыль слепила глаза. Женя вскрикнула, вцепившись в Вову. И вдруг — сквозь вой ветра, она услышала нечто невероятное. Я люблю тебя… Тихо, будто снежинка, прилипшая к щеке. Их первый спуск стал кашей из криков, смеха и снега, забившегося за воротник. Но когда Вова прошептал те слова, Женя почувствовала, как его губы коснулись её уха, а дыхание обожгло щёку теплее любого мороза. Они кувыркнулись у подножия, смеясь и отплёвываясь от снега. Женя лежала на спине, пытаясь отдышаться, когда осознание ударило сильнее, чем падение. Она резко поднялась. — Ты… — она задыхалась, когда они остановились у подножия. — ты сказал… Вова отряхивался, избегая её взгляда, но его уши горели краснее, чем от холода:

— А? Ветер, наверное, — он провёл рукой по лицу, оставляя грязный след от варежки, и Женя вдруг расхохоталась, потому что он выглядел таким растерянным, таким… милым. — Что? Я ничего не говорил, правда.

— Давай ещё раз, — она неожиданно сказала и тут же укусила губу, потому что это прозвучало как признание. Они скатились пять раз. Пять раз он ловил её у подножия, и его руки задерживались на её талии на секунду дольше необходимого. Пять раз она замечала, как его глаза темнеют, когда она смеётся. И три раза — когда они стояли на самом верху, и он поправлял её шапку, когда они летели вниз, прижавшись друг к другу, и когда он вытирал снег с её щеки — она слышала слабое «Люблю…». И каждый раз он делал вид, что это ветер, но его пальцы сжимали её руку так, будто боялись отпустить. На обратном пути Вова молчал. Женя болтала о контрольной по химии, но её мысли были далеко. Она украдкой смотрела на его профиль — на снежинки, тающие в его ресницах, на глуповатую ухмылку, которая не сходила с его губ. А Вова думал о том, как странно дрогнуло его сердце от того, как растянулись ее губы в нежно улыбке после спуска. Как её глаза блестели, когда она требовала скатиться ещё раз. Он поднял потерянную ею варежку — белую, с вышитым цветком — и спрятал в карман, как тайну. У её подъезда Вова вдруг застеснялся, переминаясь с ноги на ногу, и Женя заметила, как он прячет ее потеряшку во внутренний карман, будто драгоценность. — Завтра… — она начала, но он перебил.

— В восемь утра. Я зайду, — И добавил тише. — С новыми варежками.

Когда дверь закрылась, Вова прижал ладонь к тому месту на куртке, и прошептал в пустоту.

— Люблю тебя, Жень.

И тут же сжал кулаки. Трус. Но сказать вслух — значило разрушить всё. Их дружбу. Их доверие. Эти редкие моменты, когда она смотрела на него не как на приятеля, а как на что-то большее. Он посмотрел на освещённое окно её комнаты. Даже если придётся тысячу раз скатываться с этой дурацкой горы, он будет шептать эти слова снова и снова. Пока однажды ветер не донесёт их до её сердца так ясно, что она уже не сможет сделать вид, что не слышит. А за окном, на третьем этаже, Рубцова прижалась лбом к холодному стеклу, следя за его удаляющейся фигурой, и её губы беззвучно повторили. — Я люблю тебя, Вова… Но ветер унёс эти слова в январскую ночь, оставив их тайной до следующего спуска с горы.

***

Январь 1988 года. Пыль висела в воздухе, лениво кружась в луче света от настольной лампы. К своему великому сожалению, у Рубцовой не было времени на простой человеческий быт. Пропадая целыми днями на работе, у девушки не оставалось ни сил, ни желания чем-то подобным заниматься. Женя сидела за кухонным столом, сгорбившись над разложенными документами, и время от времени потирала переносицу. Голова гудела от усталости, а в чашке давно остыл недопитый чай — вчерашний, сегодняшний, она уже и сама не помнила. В квартире стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием радиатора и редким шумом машин за окном. Но вдруг — стук. Не просто стук, а целая мелодия. Тот самый ритм, который она узнала бы даже сквозь сон. — «Не могло его принести в такую ночь…» — подумала Женя, отрывая взгляд от бумаг. Она не спешила открывать. Может, ошибся адресом? Может, просто показалось? Но стук повторился — настойчивее, громче. С неохотой Женя поднялась, поправила растрепавшиеся волосы и потянулась к двери. Вова. Весь запорошенный снегом, с покрасневшим от мороза лицом и взъерошенными волосами. В руках — пакет, от которого так вкусно пахло жареным луком и мясом, что у Жени невольно заурчало в животе.

— Замерз, — буркнул он, не дожидаясь приглашения, и шагнул внутрь, оставляя на полу мокрые следы.

— Ты вообще понимаешь, что сейчас ночь? — Женя скрестила руки на груди.

— Ночь, холодно, а ты, как я погляжу, опять не ела, — Вова швырнул пакет на стол рядом с документами. — На, Диляра передала. Пирожки с мясом. Говорит, боится, что ты совсем есть перестала, без матери-то.

Женя хотела огрызнуться, сказать что-то резкое, но он уже уставился на разложенные бумаги, и вдруг его лицо — обычно такое беспечное — стало серьезным.

— Это че? — кивнул он на стол.

— Не твое дело, — автоматически ответила Женя и потянулась, чтобы собрать листы. Но Вова перехватил ее руку. Не грубо, но твердо.

— Женечка… — его голос звучал необычайно тихо. Рука ее дрогнула, а сердце будто пропустило один удар. — Жень, расскажи, в чем дело. Быть может, я смогу помочь. А не смогу, хотя бы душу облегчишь. Ты же знаешь, со мной ты в безопасности. Я же тебя… никогда не подведу.

— «Ох…» — под ложечкой у девушки предательски засосало. И что-то внутри нее дрогнуло. Она вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги, и опустилась на стул. В руке неосознанно сжала стакан с остатками чая — холодного, горького. — Я… — голос предательски дрогнул. — Я не верю, что он мог так просто… Она не договорила. Глотнула чай, но горечь осталась. Вова молча сел напротив. Его глаза, всегда такие насмешливые, сейчас были… другими. Теплыми. Понимающими. — Он же был… — Женя сжала кулаки. — Непробиваемым. Как скала. А хватило одной пули. — девушка сглотнула образовавшийся в горле ком, а вместе с ним и невыплаканные по отцу слезы. Вова хотел было взять Женю за руку, успокоить, но глаза его привлекла одна деталь. Она ждала, что он засмеется, скажет что-то глупое, как всегда. Но Суворов лишь нахмурился, его взгляд скользнул по документам.

— Жень, — он вдруг ткнул пальцем в страницу. — тут следы от скрепок.

— Ага, — кивнула она. — И три листа пропали.

— Документы подделали. — заключил он, и в голосе прозвучала уверенность.

Потом он замер, будто что-то вспомнив.

— Твой отец… — Вова провел рукой по своему нагрудному карману. — Он всегда носил черный блокнот. Потрепанный.

Женя замерла. Она вдруг вспомнила — да, отец никогда не расставался с этим блокнотом. В детстве она даже пыталась в него заглянуть, но он строго отбирал его из ее рук: «Это служебное, Евгения». Но в вещах, которые ей передали после… — Его нет, — прошептала она. — Его нигде нет. Вова молчал. Но в его глазах читалось то, что он не решался сказать вслух: это не случайность. За окном завывал ветер. Пирожки на столе остывали. Но ни она, ни он не думали о еде. И когда Вова наконец поднял глаза, Женя увидела в них то, чего раньше никогда не замечала — решимость. Ту самую, которая когда-то заставила его, пятнадцатилетнего пацана, подойти к самому генералу Рубцову и не попросить — потребовать разрешения гулять с его дочерью. И только сейчас она поняла: он помнит ее отца куда лучше, чем показывал все эти годы. Лампочка под потолком мигнула раз-другой, отбрасывая нервные тени на стены. Женя сидела за кухонным столом, пальцы её автоматически перебирали потрёпанные уголки документов. В воздухе висел тяжёлый запах остывшего чая и чего-то ещё — может, пыли, а может, её собственной усталости. Вова сидел напротив, его массивные плечи отбрасывали причудливую тень на стену. Он медленно вращал в пальцах пустую чашку, будто изучая её трещины. В тишине слышалось, как где-то за окном воет ветер, бьётся о подоконник мокрый снег.

— У меня есть люди, — сказал он вдруг, голос глухой, будто из глубины. — которые могут помочь.

Женя подняла глаза. Вова не смотрел на неё — его взгляд был прикован к чему-то за её спиной. — Какие ещё люди? — она нарочито медленно отпила из своей чашки, наблюдая за ним.

— Те, кто… — он сделал странный жест рукой, — достают информацию. Из мест, куда ты не пройдёшь со своим удостоверением.

Его пальцы потянулись к её чашке — не к той, что стояла перед ним, а к её, Жениной. И вдруг замерли в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. На боку чашки, в потёкшей позолоте, угадывалась надпись: «Лучшему учителю». Вова медленно опустил руку. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались.

— Он часто… бывает здесь? — вопрос повис в воздухе, слишком нейтральный, слишком спокойный.

Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Иногда, — ответила она, нарочито небрежно. Вова наклонился вперёд. Его локти упёрлись в стол, пальцы сплелись в замок. В глазах — что-то тёмное, незнакомое.

— Насколько… близко вы общаетесь? — каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал их клещами из собственной груди.

Женя почувствовала, как закипает злость. — Это не твоё дело, — её голос стал ледяным. Он не отводил взгляда. Его пальцы постукивали по столу — раз-два, раз-два, как метроном.

— Вы спите с ним? — вырвалось у него наконец, голос хриплый, будто он долго шёл к этому вопросу.

Чашка с грохотом ударилась о стол. Чай расплескался, оставляя тёмные пятна на бумагах. — Ты вообще понимаешь, где грань?! — Женя вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол. Вова поднялся медленнее. Его движения были обманчиво спокойными, но она видела — как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти.

— Я просто хочу понять, — он говорил сквозь зубы. — ради кого ты готова рисковать всем. Карьерой. Жизнью даже.

Они оказались так близко, что она чувствовала его дыхание — горячее, с привкусом чего-то крепкого и мятной жвачки. Его глаза, обычно такие насмешливые, сейчас горели каким-то странным огнём. — Ты ревнуешь? — прошипела Женя, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

— Я пытаюсь понять, — его рука поднялась, медленно, будто против собственной воли. Пальцы дрожали, когда коснулись её щеки. — Кто для тебя важнее. Он. Или…

Его голос сорвался. Женя замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Его пальцы были шершавыми, тёплыми. Так знакомыми…

— Прости, — вдруг выдохнул он, и в этом слове была целая буря.

Одно слово. Простое. Разрушающее все его принципы. «Пацаны не извиняются». Но он сказал.

— За тот Новый год. За всё, прости.

Его рука дрогнула и упала. Он резко отшатнулся, будто обжёгшись.

— Пирожки… ешь, — он уже отворачивался, голос глухой. — Диляра волнуется.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Не хлопнула — именно закрылась, будто кто-то осторожно прикрыл её изнутри. Женя стояла посреди кухни, прижав ладонь к щеке, где ещё чувствовалось тепло его пальцев. На столе остывали пирожки. В воздухе пахло чаем, мятой и чем-то ещё — чем-то, что никак не хотело улетучиваться. А в голове стучал один вопрос — что было бы, если бы он не ушёл? Но ответа на него не было. Как не было и его шагов за дверью — Вова уходил бесшумно, как умел, когда хотел. Тишина. Женя застыла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Часы на кухонной стене пробили двенадцать глухими, тяжёлыми ударами. Женя вздрогнула, отрываясь от документов, когда в дверь постучали — три чётких, выверенных удара, как будто кто-то отбивал такт дирижёрской палочкой. — «Леша?» — мелькнуло в голове, когда она, поправив растрёпанные волосы, пошла открывать. На пороге действительно стоял Алексей, его пальцы нервно распутывали шарф, затянутый слишком туго вокруг шеи.

— Привет-привет, — его голос звучал неестественно бодро, словно он насильно вгонял себя в это состояние. Шарф соскользнул с плеч, и Женя автоматически поймала его, вешая на крючок рядом с чужой, ещё не высохшей шапкой.

— Ты голодный? — спросила она, замечая, как его взгляд скользнул по кухне — слишком быстрый, слишком оценивающий.

— Не… нет, не голодный, — Алексей сделал паузу, его слова текли медленно, как густой сироп. Он замер в дверном проёме, опираясь на косяк, и провёл рукой по лицу, задерживая ладонь на переносице. Глаза были закрыты.

— Леш, ты чего? — Женя сделала шаг вперёд, её брови сошлись в тревожной складке. В воздухе витал слабый запах чего-то чужого — не его обычного одеколона, а чего-то медицинского, резкого.

— Всё в порядке, — он махнул рукой, насильно растягивая губы в улыбке. — Просто устал. Три контрольных проверил, четвёртый класс орал песни на уроке… Ха-ха, ну да ладно.

Его движения были замедленными, как у человека, борющегося с невидимой тяжестью, когда он подошёл и обнял её.

— Мне тебя не хватало… — прошептал он в её волосы, но Женя замерла. Этот запах… не тот, родной, который она так ждала. Не тот, по которому скучала.

— Да, мне тебя тоже… — автоматически ответила она, чувствуя, как его руки чуть сильнее сжимают её плечи, чем обычно. Алексей вдруг отстранился, его взгляд упал на разложенные по столу документы — быстрый, цепкий, как щупальце.

— Архивы? — сделал он шаг вперёд, и в его голосе появилась странная нота. — Любопытная тема. В университете я даже курсовую по архивному делу писал.

Женя неосознанно прикрыла ладонью фотографию отца, лежащую поверх папки. — Да так, личное… — начала она, но Алексей уже улыбался своей ровной, красивой улыбкой.

— Архивы — они как старые письма, — произнёс он, и его губы растянулись шире, но глаза… глаза оставались плоскими, холодными, как ледяная корка на зимней луже. — Иногда лучше некоторые вещи не находить.

Его внимание вдруг переключилось на тарелку с пирожками, стоящую на краю стола.

— А это что? — спросил он, указывая подбородком.

Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — М? Миша занёс, — её голос звучал неестественно высоко. — Всем в отделе раздал, его бабушка напекла. Решила не отказываться… всё равно дома есть особо нечего. Ложь лилась гладко, как отработанная роль, но пальцы её непроизвольно сжали край стола. Алексей медленно обвёл взглядом кухню — грязную кружку в раковине, вторую, нетронутую, на столе, мокрые следы у порога… Что-то изменилось в его лице. Не резко, не заметно для постороннего глаза, но Женя, знавшая каждую его гримасу, увидела — как чуть напряглись мышцы вокруг глаз, как качнулась кадык на горле, прежде чем он сглотнул.

— Ясно, — произнёс он наконец, и в этом слове была целая буря, тщательно подавленная. Его пальцы потянулись к чашке на столе — не к Жениной, а к той, что стояла напротив. Чужой.

Он не спрашивал, чья кружка. Не спрашивал, кто был здесь до него. Но во всём этом была такая напряжённость, что Женя почувствовала: он что-то понял. Тишину разорвал резкий звук — кружка, поставленная Алексеем на стол, грохнула громче, чем нужно. В его движениях появилась какая-то неестественная резкость, словно его тело двигалось отдельно от мыслей. — Леш… — начала Женя, но не успела договорить. Его руки вдруг впились в её плечи, пальцы сжали так, что стало больно. Он притянул её к себе резко, почти грубо, не давая опомниться. Его губы нашли её — это не был поцелуй, это было что-то другое. Жесткое, требовательное, будто он пытался не столько почувствовать её, сколько проверить. Женя замерла. Его дыхание было горячим, но в нём не было ни страсти, ни нежности — только какая-то странная, почти механическая настойчивость. Его руки скользнули вниз, обхватывая её талию, прижимая к себе так, что рёбра заныли от давления. Точно останутся синяки. — Алексей… — она попыталась отстраниться, но его пальцы впились в неё сильнее. Он не слушал. Его движения стали ещё резче, словно он пытался что-то доказать — себе, ей, невидимому сопернику, чья тень висела между ними. — Хватит! — Женя рванулась назад, оттолкнув его ладонью в грудь. Они замерли, тяжело дыша. В его глазах мелькнуло что-то дикое, почти испуганное — но лишь на секунду. Потом он резко отстранился, поправил рубашку, провёл рукой по лицу.

— Прости. Я… — голос его звучал сдавленно. — Пойду в душ.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Рубцова предпочла не думать о произошедшем, лишь быстро собрала все документы, пряча их в сейф в шкафу, ключ от которого надежно хранился в месте, о котором не знал даже леша. Девушка некоторое время дожидалась Сорокина в спальне, пока не поняла, что он не хочет сегодня сталкиваться лицом к лицу, а потому просто выключила свет и улеглась в кровать. Тьма в комнате была настолько плотной, что казалось — вот-вот можно будет порезать её ножом, как кусок чёрного бархата. Женя лежала на спине, широко раскрытыми глазами вглядываясь в невидимый потолок. Где-то в ванной уже час как перестал капать кран, но теперь её слух ловил другой звук — тиканье настенных часов в коридоре, доносящееся сквозь приоткрытую дверь. Тик-так. Тик-так. Как пульс умирающего. Алексей лежал в полуметре от неё, отвернувшись к стене. По его дыханию — нарочито ровному, слишком размеренному — она понимала: он бодрствует. Между ними пролегла невидимая линия фронта, и ни один не решался сделать первый шаг к перемирию. Его пальцы вдруг дёрнулись, сжали край простыни. Женя почувствовала, как пружины матраса едва заметно дрогнули под этим движением. — Ты не спишь. — прошептала она, и фраза повисла в воздухе тяжёлым утверждением, а не вопросом. Тишина. Потом — едва уловимый вздох, больше похожий на стон. — Нет. Молчание снова накрыло их, как саван. Где-то за окном завывал ветер, гоняя по асфальту пустую пивную банку. Женя сжала кулаки под одеялом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

— Прости за… там. — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы. — Не… не стоило так.

Она не ответила. Что можно сказать? Что «ничего страшного»? Но это была бы ложь. Всё было страшно. Всё было не так. Алексей перевернулся на спину. В темноте она услышала, как скрипнули пружины кровати, как зашуршала наволочка.

— Ты… — он начал и сразу же замолчал. Потом попробовал снова, сдавленно. — Он…

— Не надо. — резко перебила Женя, и её голос прозвучал неожиданно громко в ночной тишине. — Не сейчас. Тишина снова накрыла их, тяжёлая, как свинцовое покрывало. Где-то вдалеке завыла сирена скорой помощи, потом стихла. Алексей тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось что-то окончательное.

— Ладно.

Он повернулся обратно к стене, резко дёрнув одеяло на себя. Женя закрыла глаза, хотя в этой кромешной тьме это не имело никакого значения. Часы в коридоре продолжали отсчитывать время. Тик-так. Тик-так.

***

Апрель 1981 года. Женя застыла на пороге, нервно сжимая пакет с гостинцами до хруста целлофана. — «Пропустила его бой… Чёрт, чёрт, чёрт!» — мысленно корила себя, представляя, как Вова вчера искал её глаза среди зрителей. Палец дрожал, когда она нажимала на звонок, молясь всем богам, чтобы вместо друга ей открыла его мачеха. Говорят, перед смертью не надышишься, но ей хотелось отложись свою «казнь» еще хотя бы на пару минут. — «Хоть бы не он открыл…»

— О, Женечка! — дверь распахнулась, и на пороге действительно оказалась Диляра. Женя едва сдержала вздох облегчения. — Проходи, родная. Вова как раз ждал… гостей.

Последнее слово мачеха произнесла с лёгким подмигиванием, от которого у Жени зачесались ладони. — Спасибо… — пробормотала она, переступая порог и снимая ботинки. Квартира пахла свежей выпечкой и чем-то сладким — видимо, Диляра готовила что-то к чаю. Женя машинально отметила изменения в интерьере: появились кружевные салфетки, новые фотографии в резных рамках, на подоконнике выстроились в ряд горшки с цветами.

— Он в своей берлоге, — кивнула Диляра в сторону двери в конце коридора. — Иди, я вас позову, когда чай настоится.

Женя криво улыбнулась и пошла, чувствуя, как ноги становятся ватными. Девушка встала напротив Вовиной комнаты, сжимая в руках пакет с банкой тушёнки, втихую украденой с кухни, но их дома было навалом, так что никто и не заметит, и плиткой шоколада «Алёнка». Она опоздала. Не смогла прийти на бой. И теперь тут ещё эта Лена… «Она в белом вязаном берете была. Смеялась громко» — донеслось вчера из уст подруги. Женя сглотнула комок в горле и постучала, с особым ритмом, который использовали только они с Суворовым.

— Можно! — голос Вовы, хриплый от усталости.

Она толкнула дверь — и сердце ёкнуло. Он сидел на кровати, без майки, с мокрым полотенцем на плече. Лицо — в сине-багровых пятнах, левая ключица перетянута бинтом. Но улыбался.

— Женька? Ты как тут…

— Принесла гостинцы, — Она аккуратно положила пакет на кровать, стараясь не смотреть на его голый торс. — Не смогла прийти, но… Поздравляю. Она резко отвела глаза. — Выглядишь живее всех живых. Вова вздрогнул, обернулся — и лицо его дрогнуло.

— Жень…

Он встал, и она невольно отступила на шаг. Он казался больше, чем обычно. Шире в плечах, темнее во взгляде. — Не пустили, — она швырнула пакет на кровать, и тушенка глухо стукнула о пружины. — Отец.

— Ты все-таки завалила ту самостоятельную по алгебре? — в голосе сквозила досада, вперемешку с некоторым принятием.

— Да черт с ней, с алгеброй! — Женя вдруг шагнула вперед, в зону его дыхания. — Ты знаешь, что я всю ночь не спала, после рассказов Марата про твой бой? Я прекрасно понимаю, у детей есть своей то все преувеличивать, но… Господи, ты заставил меня поволноваться. Он не отстранился. Наоборот — наклонился чуть ближе.

— Переживала?

— Да пошел ты! Вова заржал, оглянув пакет с угощениями.

— Тушёнка? Серьёзно?

— Это стратегический запас! — вспыхнула она. — Могла вообще ничего не принести! Она хотела толкнуть его в грудь, но рука замерла в сантиметре от кожи. Горячая. Даже не дотронувшись, она чувствовала жар, исходящий от него. Вова медленно поднял руку — и прижал ее ладонь к своему сердцу.

— Вот. Бьется. Значит, жив,— губы его растянулись в глупой улыбке.

Его кожа под ее пальцами — шершавая от заживающих царапин, влажная от душа. Сердце стучало часто-часто, совсем не так спокойно, как голос. Она попыталась отдернуть руку, но он не отпустил. — Вова…

— Ты пахнешь духами.

— Это шампунь.

— Врёшь.

Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание на своей шее. Губы. Всего пара сантиметров — и они коснутся ее кожи. — Я… я слышала, Лена приходила. Вова замер, потом рассмеялся — низко, хрипло.

— Ревнуешь?

— Вова! Сейчас не до шуток. Она рванула назад, но он поймал ее за запястье — и вдруг лицо его исказилось.

— Это что?

На тонкой коже — четкие синяки в форме пальцев. Тишина.

— Это… это генерал тебя так? — называть его «отцом» Вова не мог, подобное слово, ассоциирующееся у него с чем-то большим, теплым и безопасным, никак не применялось к человеку, что поднимал руку на свою дочь.

Глаза Вовы потемнели. В них было что-то животное. — Ничего страшного, — прошептала Женя. — Он просто в каких-то своих эмоциональных порывах схватил меня за руку. Это не более чем случайность, Вов.

— Я убью его.

Он сказал это тихо, но так, что мурашки побежали по ее спине. — Совсем спятил?! — прошипела Рубцова, пытаясь выдернуть кисть из цепкой хватки. Но Вова уже поднял ее руку к своим губам — и прижал к синяку. Касание. Едва ощутимое, но касание. Губы горячие, чуть шершавые. Женя ахнула. — Что ты…

— Чтобы не болело.

Он целовал каждый синяк, медленно, и с каждым прикосновением ее тело напрягалось все больше. — Вова, перестань…

— Ты дрожишь.

— От злости!

— Врёшь.

Он поднял глаза — и она потонула в этом взгляде. Темном, голодном. Она никогда не видела, чтобы кто-то так на нее смотрел. Так жадно и ласково одновременно. Вдруг он резко отпустил ее, отвернулся, заслышав шаги из кухни. — Вова… Дверь распахнулась.

— Дети! — на пороге стояла Диляра, в переднике, с дымящейся ложкой. — Стол накрыли. Вова, перевяжись. Женечка, иди чай пить.

— Ага… — буркнул Вова, но глазами всё ещё держал Женю за руку.

Она первой отвела взгляд. — Я… я помогу Марату накрыть. Диляра ушла, но напряжение не растворилось.

— Приходи завтра. Расскажу про Лену.

Женя вся напряглась. — Мне не интересно!

— Врешь.

Она выбежала, но в коридоре столкнулась с маленьким Маратом.

— Жень! — мальчик тащил её за рукав. — Сыграешь «Битлз»?

— Потом, Марат, нам на стол накрыть нужно! — она потрепала парнишу по голове и обернулась. Вова стоял в дверях, смотрел ей вслед. И впервые за долгое время ей стало страшно — не за него. А за то, что будет, если она останется здесь на секунду дольше. Когда часов в семь вечера тяжелые шаги Жени затихли в коридоре, и Вова вернулся в комнату и рухнул на кровать, закрыв лицо руками. В груди будто раскаленный ком — он задыхался, но не от боли в ребрах после боя, а от того, что снова не смог сказать ей правду. Его пальцы непроизвольно потянулись к подушке, где еще сохранился едва уловимый запах ее духов. Он никогда не слышал ничего более будоражащего сознание. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Вов? Можно? — голос Диляры звучал осторожно, как будто она знала, что застала его в самом уязвимом состоянии.

Он хотел зарычать «отстань», но вместо этого сел, с трудом контролируя дрожь в руках.

— Заходи.

Дверь открылась беззвучно. Диляра вошла, неся два стакана — в одном крепкий чай, в другом его любимый, с мятой и лимоном. Она поставила напиток на тумбочку и села на край кровати, сохраняя дистанцию, но всем видом показывая, что не уйдет.

— Женя ушла, — сказала она мягко. — Кажется, торопилась.

Вова стиснул зубы до боли.

— «Она всегда торопится. Когда дело касается меня.» — Вова сжал челюсти до зубного скрипа.

Диляра вздохнула, поправила складку на его простыне — этот материнский жест заставил его сердце сжаться.

— Она тебе нравится. По-настоящему.

Это не был вопрос. Это был приговор. Его ладони стали влажными.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю, — Диляра наклонилась вперед, и в ее глазах Вова увидел то, чего боялся больше всего — не насмешку, не осуждение, а понимание.

— Как только я увидела вас двоих впервые, поняла, что это нечто большее чем подростковая влюбленность. Она тебе действительно дорога.

Ком в горле стал таким большим, что он едва смог выдавить.

— Она… она даже не смотрит на меня как на мужчину. Я для нее…

— Потому что ты сам показываешь ей только дружеское лицо, — Диляра осторожно взяла его руку, разжимая сжатые пальцы.

— Ты прячешься за шутками, за драками, за этой… Леной. При этом имени Вова резко поднял голову.

— Лена… она…

— Удобная? — подсказала Диляра. — Потому что с ней не страшно? Потому что она не Женя?

Он закрыл глаза, чувствуя, как предательские слезы жгут веки.

— Если я признаюсь Жене… и она… если она… — голос сорвался. — Я потеряю все. Нашу дружбу. Наши дурацкие разговоры ночами. То, как она смеется над моими глупыми шутками… — Он сглотнул. — Я не переживу, если она посмотрит на меня с жалостью.

Диляра неожиданно обняла его, и он, к своему ужасу, почувствовал, как дрожит в этих объятиях, как мальчишка.

— Слушай меня, Вова Суворов. — она говорила тихо, но каждое слово прожигало. — Ты боишься не ее отказа. Ты боишься, что она скажет «да». Потому что тогда тебе придется стать тем, кем ты боишься быть — счастливым.

Он зарычал.

— Ты не понимаешь! — он отстранился, вскакивая с кровати. — Все вокруг говорят быть проще, наглее… пацаны смеются, городят, что с девчонками нужно быть грубее и напористее… но с ней так нельзя: она сильная, но хрупкая, стойкая, но нежная, она… вся такая невероятная. И даже этого не понимает.

Вова замер. В груди что-то оборвалось.

— Я… я не знаю, как… — его голос звучал хрипло, чужим.

Диляра взяла его лицо в ладони.

— Ты боишься, потому что она — первое по-настоящему важное в твоей жизни. Но иногда, чтобы что-то получить, нужно рискнуть всем.

Она встала, оставляя на тумбочке забытую Женину заколку. Вова взял ее — металл был уже холодным.

— Скажи ей, — прошептала Диляра в дверях. — Пока не стало действительно поздно.

Когда дверь закрылась, Вова сжал заколку в кулаке до боли. Завтра. Завтра он найдет слова. Даже если они будут неуклюжими. Даже если от страха перехватит дыхание. Потому что больше молчать было невозможно.

***

Январь 1988 года. Морозный воздух ворвался в легкие резким уколом, когда Женя выдохнула струйку пара. Губы сжались в тонкую ниточку — привычная маска собранности, за которой пряталась усталость. Мысли, как назойливые мухи, продолжали кружить вокруг одного: «Блокнот. Архив. Кабинет отца…»

— Жень, ты как? — голос Жарова пробился сквозь мыслительный туман.

Она моргнула, заставив глаза сфокусироваться. Перед ней стоял старший сержант, в руках сжимая папку с документами. Его лицо выражало привычную смесь уважения и легкого опасения. — Что? — резко бросила она, тут же пожалев о тоне.

— Ты пятый раз на часы смотришь. Всё в порядке?

Женя провела ладонью по лицу, словно стирая следы бессонной ночи. — «Собраться, черт возьми», — прошептала про себя. — Просто не выспалась. Отчет на стол мне положи, потом разберём. Развернувшись на каблуках, она направилась к своей «Волге». Лёгкий хруст снега под ботинками отдавался в висках тупой болью. Она спеша ехала в участок, чтобы точно успеть ко времени. Кабинет отца. Это место до сих пор пахло им — густой табачной смесью «Казбека» и кожей кресла. Теперь здесь хозяйничал Греков. Женя сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. 14:00. Партсобрание. Идеальное время. Девушка сверялась с часами. План созрел мгновенно — просто, как всё гениальное. Под предлогом срочного дела, под благовидной причиной. Она достала из ящика пухлую папку — «Дело № 348-К». Идеальная приманка. Коридор УВД показался ей сегодня длиннее обычного. Каждый шаг отдавался в груди странным эхом. У дверей — Рахимов. Его поза, расслабленная и вальяжная, выдавала уверенность временщика. Дым от «Беломора» стелился сизой пеленой, когда Женя остановилась перед знакомой дверью. Пальцы сами сжались в кулаки — ровно два года назад за этим порогом еще сидел он. Отец. Генерал-майор Рубцов. А теперь…

— Товарищ капитан? — голос Рахимова прозвучал нарочито официально, но в уголках глаз читалась настороженность.

Женя резко встряхнулась, сгоняя набежавшие воспоминания. — Документы забыла. Из дела №348, — ложь выскользнула легко, как отработанный приём. Рахимов медленно выпустил дым, рассматривая ее сквозь табачную завесу.

— Начальник на совещании. Может, потом?

— Не ждет, — не ответ прозвучал как выстрел. Ключ скрипнул в замке.

— Пять минут, капитан.

Запах кожи и лака для мебели. Но чего-то не хватало. Того самого аромата отцовского одеколона «Шипр», который всегда витал здесь. Женя шагнула к столу, краем глаза отмечая перемены: на месте отцовского сейфа — новенькая чехословацкая модель. Блестящая. Чужеродная. На столешнице — старый номер «Правды» с отчетом о февральском пленуме. Под стеклом — фотография Грекова с каким-то штатским. На заднем плане — едва заметный логотип «Горизонта». Женя потянулась к шкафу, имитируя поиск. Когда секретарь на секунду отвернулся, ее пальцы нащупали ручку ящика. Заперто. Отвертка в кармане жгла бедро. Верхний ящик поддался с тихим скрипом. Среди папок — приказ №187 от 26.02.1986: «О назначении на должность начальника УВД полковника П.И. Грекова». 21:30. Кровь ударила в виски. В 18:05 отец умирал у нее на руках. В 18:30 она давала показания. В 19:00 начался допрос преступников. А в 21:30 уже подписан приказ о замене? Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. Женя достала принесенную с собой.

— Нашли? — Рахимов перекрыл выход.

— Да, — помахала прямо перед его лицом Женя. Она проскользнула мимо, чувствуя на спине его колючий взгляд. Оказавшись в своем кабинете, Женя наконец смогла спокойно выдохнуть. Дрожащие пальцы достали блокнот. «26.02.86. 16:30. Встреча с К. Передать материалы по «Горизонту». Последняя запись отца. Женя провела пальцем по потрепанной странице. — «Крюков… Почему я сразу не подумала о тебе?» За окном завывал январский ветер. Где-то там, в снежной мгле, скрывались ответы. И она их найдет. Во что бы то ни стало.