Глава 6

***

Сентябрь 1981 года. Школьный двор, перемена. Женя стояла у стены, курила «Java», украденные у отца, что было для нее невиданной дикостью, и смотрела, как Вова с пацанами валяет дурака у футбольных ворот. Его смех резал слух — слишком громкий, слишком нарочитый. Что-то знакомое.

— Опять пялишься? — Марина, на лице которой благодаря летнему солнцу проявились веснушки, толкнула ее локтем. — Да брось ты, ну его в болото!

— Я не пялюсь, — Женя нахмурилась, но не отводила взгляда. Вова в этот момент ловил мяч, его белая рубаха задиралась, открывая полоску загорелой кожи. Он оглянулся — поймал ее взгляд. И тут же отвернулся. Как же это ее бесило. В компании Вовы ситуация обстояла не лучше.

— Ну что, Суворов, когда с Ленкой гулять начнешь? — Глеб, коренастый пацан с вечно содранными костяшками, толкнул Вову плечом. — Она же явно тебя жаждет! — гоготнул парень, явно придавая словам пошлый окрас.

— Да ладно тебе, — Вова буркнул, но ухмыльнулся.

— А чего тянуть? — вторил ему Димон, он же «Сопля», прозвище залипло с восьмого класса. — Женька твоя все равно нос воротит. Чё, всю жизнь ждать будешь?

Вова стиснул зубы.

— Кто сказал, что я жду? — собственные слова резанули по ушам. Он ждал.

Пацаны загоготали.

— Ну вот и славно! — Глеб хлопнул его по спине. — Ленка — огонь. Не то что твоя «синий чулок» с ее высокими стандартами.

Вова не ответил. Просто несильно толкнул друга в плечо, чтобы того немного пошатнуло.

— Не называй ее так, — слабый наигранный смех, чтобы разбавить атмосферу.

А что Женя? Она видела, как Лена подходит к Вове. Как поправляет ему воротник, как смеется, запрокинув голову. — Ну и ладно, — прошептала Рубцова, сжимая сигарету так, что та сломалась пополам.

— Что «ладно»? — Загира приподняла бровь.

— Пусть выбирает эту… куклу. Мне все равно. Но пальцы дрожали. После уроков Вова задержался у раздевалки. Лена ждала его у выхода — в новом плиссированном платье, с лаком на ногтях, явно не советского производства.

— Вов, проводишь меня? — улыбнулась она сладко, как мед.

Он колебался.

— Давай, — наконец сказал.

Проходя мимо спортзала, он увидел Женю. Она стояла с подругами, но взгляд ее был прикован к нему.

— «Скажи что-нибудь. Останови меня!» — он душу был готов продать за ее внимание.

Но Женя лишь сжала губы и отвернулась. Вечер для Суворова наступил быстро. Кощей ждал его у парадной, курил «Беломор».

— Ну что, пацан, слышал, ты теперь с Ленкой? — усмехнулся он.

— Кто сказал?

— Да вся улица уже знает.

Вова промолчал.

— Правильный выбор, — Кощей выпустил дым колечком. — А то эта твоя Женька… Ну ты сам понимаешь.

— Что «понимаю»? — как бы он не скрывал, в голосе сквозило раздражение.

— Да брось. Она же никогда не опустится до нашего уровня. А Ленка — своя.

Вова запрокинул голову и посмотрел в темнеющее небо.

— «Может, он прав?»

На следующий день Вова подошел к Лене на перемене.

— Кино в субботу. Пойдешь?

Лена засияла.

— Конечно!

Женя, проходившая мимо, сделала вид, что не слышит. Но Вова видел — как она сжала кулаки. И впервые за долгое время почувствовал… Удовольствие. Может, теперь она поймет, каково это — ждать. А в эту ночь Женя сидела на подоконнике, поджав босые ноги, и курила. Уже третью сигарету подряд. Пачка «Космоса» — та самая, вытащенная сегодня из кармана Вовиной куртки — лежала рядом, смятая в нервных пальцах. Она крала ее на перемене, когда он отошел к фонтану умыться. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. «А вдруг обернется? Увидит?» Но он не обернулся. И теперь она курила его сигареты, вдыхая тот самый вкус — горьковатый, с привкусом ментола. Его вкус. Луна за окном была огромной, желтой, как пятно от чая на старых газетах. Где-то под этим же небом Вова… Вова наверно целовал Лену. Женя затянулась резко, до хрипа. Горячий дым обжег легкие, и на секунду в голове прояснилось. Пустота. Блаженная, бездумная пустота. Тело наливалось тяжестью, словно чугунным расплавом — руки, ноги, веки… Все становилось неважным. Она закрыла глаза. — «Почему это так больно?» Вопрос вертелся в голове, как заезженная пластинка. Они же просто друзья. Просто друзья. Но тогда почему… почему то чувство, что именуют великим счастьем, причиняет столько страданий. Почему, когда сегодня Лена прошла мимо, нарочито поправляя бант в волосах, у Жени свело живот? Почему, когда Вова рассмеялся в ответ на какую-то ее глупую шутку, Женя стиснула зубы? Почему сейчас, представляя, как он наклоняется к этой… к Ленке, у нее дрожат пальцы? Она сделала еще одну затяжку. Сигарета догорала, пепел осыпался на подоконник. Женя наблюдала, как серые хлопья ложатся на дерево, и вдруг захотелось вдавить их в поверхность, оставить след. Знак. Что-то, что напоминало бы — она здесь была. Но зачем? Кому это нужно? Вове? Он теперь с Леной. Сладкой, удобной, правильной Леной. А Женя… Женя сидела на подоконнике, курила его сигареты и пыталась не чувствовать. Но боль — странная, глупая, необъяснимая — все равно грызла изнутри. Она потушила окурок, резко, до черноты, и тут же зажгла следующую. Пусть горит.

***

Январь 1988 года. Кухня в жениной служебной вдруг стала слишком тесной. От документов, разложенных на столе, пахло пылью архивов и чужими секретами. Женя сидела, поджав под себя ноги, и вцеплялась в кружку с остывшим чаем так, будто это был якорь в штормящем море. — Греков молчит, — сказала она, проводя пальцем по фотографии поддельных накладных. — Это хуже, чем если бы он уже начал действовать. Вова сидел напротив, его массивные плечи напряжены, как у зверя перед прыжком. Он не злился открыто — нет, его гнев был холодным, выверенным, как прицел афганца.

— Он ждёт, когда ты сама споткнёшься, — его голос был тихим, почти ласковым, но в нём слышалось стальное лезвие. — А этот твой… Алексей. — Он чуть скривил губы, будто имя было неприятно на вкус. — Если он тебя до сих пор не сдал, значит, ты ему нужна.

Женя вздрогнула. Не от его слов, а от того, как он сказал — «твой Алексей». Как будто она всё ещё принадлежала тому, кто предал её первым. — Он не… — начала она, но Вова резко поднял глаза. И в этот момент она увидела. Не просто злость. Не просто ревность. Страх. Его пальцы сжались в кулаки, но не для удара — чтобы не дрожали. Он боялся за неё. Боялся так, что это разъедало его изнутри, как кислота. — Вова… — она протянула руку, коснулась его сжатых пальцев. Он вздрогнул, будто от ожога. И вдруг — вспомнил. Тот вечер. Ноябрь. Её дрожащие руки, запах её волос, её голос, который шептал: «Только не бросай меня после этого снова». Он бросил. Не сразу. Но всё равно — бросил. Женя тоже вспомнила. Её щёки вспыхнули — не от стыда, а от ярости. — Не сейчас, — прошипела она. Вова резко вдохнул, будто вынырнул из глубины.

— Да. Не сейчас.

Он отстранился, потёр лицо ладонью. Но между ними уже висело это. Они знали. Не говорили вслух, не признавались, но скрывать было бессмысленно. И это было хуже, чем ненависть. Потому что теперь им было что терять.

***

Октябрь 1981 года. Казанская осень разбрасывала по улицам багряные листья, но Женя шла сквозь это буйство красок, не замечая ничего. Ее стройная фигура в сером школьном платье казалась призраком среди яркой листвы. Глаза — обычно такие живые, с хитринкой — теперь смотрели сквозь людей и стены, будто она существовала в параллельном мире, где все было выкрашено в оттенки серого. «Холодная королева» — шептались одноклассники, когда она проходила мимо. Прозвище прилипло к ней внезапно и намертво. Даже Марина, ее ближайшая подруга, теперь не решалась лишний раз заговорить с этой новой Женей — закрытой, отстраненной, будто окружившей себя невидимой стеной. Перемены она проводила в дальнем углу школьного двора, где дымила «Космосом», прячась за углом котельной. Пачки сигарет таинственным образом появлялись в ее портфеле — Крюков, старый друг отца, подбрасывал их, хотя и ворчал: «Ты хоть бы не одна курила, дурочка. Одинокая девчонка с сигаретой — как мишень для всякого сброда.» Но Женя не боялась. Она почти ничего не боялась теперь — ни хулиганов, ни директорских выговоров, ни даже отцовского гнева. Внутри была только пустота, которую временно заполнял едкий дым. А Вова… Вова сходил с ума. Каждый раз, когда он видел ее — такую хрупкую, с синевой под глазами, с новой привычкой кусать губу до крови, когда думала, что никто не видит — у него сводило живот. Лена, которая еще в сентябре казалась такой интересной, теперь раздражала своим визгливым смехом и нарочитой кокетливостью. Даже свои же ребята из ОПГ, с которыми он раньше пропадал сутками, стали вызывать у него раздражение. Он с головой ушел в бокс. Тренировался до изнеможения, до кровавых мозолей на кулаках. Выигрывал районные соревнования, но даже адреналин победы не мог заглушить главного — без Жени все было пусто. Как будто кто-то выключил солнце, и теперь он жил в мире без красок. И вот однажды, когда Женя, как обычно, сидела на задней парте, уткнувшись в учебник, он не выдержал.

— Давай снова сидеть вместе, — Подошел и просто сказал Суворов.

Ни объяснений, ни оправданий. Как будто не было ни Лены, ни обид, ни этих долгих месяцев молчания. Женя подняла глаза. В глубине ее серо-голубых глаз что-то дрогнуло — то ли удивление, то ли та самая, давно забытая надежда. — Зачем? — спросила она, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. Вова пожал плечами, делая вид, что не замечает, как у него дрожат пальцы.

— Потому что с тобой… спокойнее.

Она не ответила. Но на следующий день, когда Вова опустился на соседний стул, она не ушла. Просто подвинула свой учебник чуть ближе к нему. Их перемирие было хрупким, как первый ноябрьский лед на Казанке. Никаких признаний, никаких разговоров «по душам». Просто — снова вместе. Но для Жени это стало глотком воздуха после долгого удушья. А для Вовы — первым шагом к чему-то новому, еще не осознанному. Когда их пальцы случайно соприкоснулись над раскрытым учебником, оба сделали вид, что не заметили. Но что-то внутри каждого наконец-то успокоилось.

***

Январь 1988 года. Снег валил густой пеленой, застилая грязно-серые стены хрущевки и приглушая звуки умирающего дня. Январь. Ледяной, беспощадный. В опустевшей квартире царил хаос переезда. Картины сняты, оставив на обоях бледные призраки прямоугольников. На полу — коробки, перевязанные бечевкой, набитые книгами, одеждой, немногими личными вещами, что Женя считала нужным спасти. Воздух пахнет пылью, холодом и решимостью. Оставаться здесь — самоубийство. Каждая тень в подъезде, каждый шорох за стеной теперь — угроза. Архивы, добытые с таким риском, жгли ее изнутри, превращая служебную квартиру в ловушку. Единственное убежище — пустая родительская квартира. Отец мертв. Мать, слабая тень былой женщины, доживала последние месяцы в крымском санатории, под присмотром врачей, шептавших о неумолимом прогнозе. До следующего Нового года она вряд ли доживет. Этот дом, дом детства, строгости и страха, теперь должен стать крепостью. Вова молча затягивал узел на последней коробке. Его движения были резкими, точными, отточенные армией и улицей. Он не спрашивал лишнего. Помогал. Перетаскивал тяжелые чемоданы вниз, к ожидавшей «Волге», старой подруге, чье молчание стоило больше клятв. Их общение после архива стало другим. Тихим. Напряженным, как струна, но прочным. Общая тайна, общая опасность сплели их судьбы туже прежних обид. Вова ловил на себе взгляд Жени — усталый, но не сломленный. Голубые глаза, такие ясные в детстве, теперь хранили глубину нераспаханного горя и стальную волю. Русые волосы были небрежно собраны — не до красоты. Он видел, как она вздрагивала от неожиданного звука, как пальцы непроизвольно сжимались в кулак. Он был здесь. Рядом. Этого пока хватало.

— Это все? — его голос, хрипловатый от напряжения и холода, разорвал тишину. Рубцова кивнула, окидывая взглядом опустевшие комнаты. Призраки прошлого витали в углах. Отец. Его неодобрение. Его смерть.

— Да. Осталось отвезти это, — девушка указала на коробки у двери. Никто не должен знать о переезде. Только Вова. Ее сообщник. Она будет изредка возвращаться сюда, включать свет, создавать видимость жизни. Мало ли чьи глаза следят. Они уже взялись за коробки, когда в тишине раздался четкий, слишком громкий стук в дверь. Не звонок. Стук. Твердый. Уверенный. Как у хозяина. Женя и Вова замерли, взгляды встретились. Тревога, острая и холодная, пронзила воздух. Вова молча отставил коробку, его тело автоматически приняло чуть более устойчивую позу, рука скользнула под расстегнутую куртку, к рукояти ножа. Женя сделала шаг к двери. Сердце колотилось где-то в горле. — Кто? — голос ее не дрогнул, удивительно ровный.

— Я. Леша.

Ледяная волна прокатилась по Жене. Сорокин. Предатель. Лжец. Человек, чьи прикосновения еще недавно вызывали дрожь, а теперь — только тошноту. Чей шепот на похоронах Крюкова — «Жди звонка. И сожги ту пленку» — звенел в ушах кошмаром. Звонка дожидаться не было необходимости. Он пришел сам. Вова глухо выругался под нос, его глаза сузились до щелочек, все мускулы напряглись, как у зверя перед прыжком. Женя открыла дверь. Алексей Сорокин стоял на пороге. В темном пальто, без шапки, снежинки таяли в его темных волосах. Он выглядел… спокойным. Слишком спокойным. Его взгляд, обычно теплый, игривый, теперь был как гладь замерзшего озера — ровный, непроницаемый, опасный. Он вошел без приглашения, небрежно стряхивая снег с плеч, окинул взглядом хаос переезда, коробки, и наконец остановился на Вове. Взгляд — быстрый, оценивающий, пренебрежительный. Как на мебель. Или на помеху.

— Жень, — его голос был мягким, но в нем не было прежней теплоты. — Нам нужно поговорить. Наедине. — он даже не попытался скрыть презрение, брошенное в сторону Вовы.

Напряжение в комнате сгустилось до физической плотности. Воздух звенел. Вова не пошевелился, но его поза, его взгляд, устремленный в Алексея, говорили яснее слов: «Попробуй только тронуть.» Женя стояла между ними. Сжатая пружина. Боль от предательства, ярость, холодный расчет следователя — все смешалось в ней. Она вспомнила его улыбку, его слова любви, которые теперь казались ядом. Вспомнила строки из личного дела его отца. «Ликвидирован своими». Сын. Двойной агент. Преподаватель английского для прикрытия. Каждая клеточка кричала: «Не верь!» — Отказываю, — ее голос резанул ледяной сталью. Резко. Окончательно. — Говори, что хотел, и уходи. Здесь тебе не рады. Алексей чуть поморщился, будто услышал неприятный звук. Его спокойствие не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то — досада? Раздражение? Он сделал шаг ближе, игнорируя Вову, как пустое место. Его внимание было приковано только к Жене.

— Ты же уже все знаешь, Жень, — начал он, понизив голос, но не настолько, чтобы Вова не слышал. — Греков… Он не только твоего отца погубил. Он причастен и к смерти моего. Прямо или косвенно — неважно. Его рука там была. — глаза Алексея горели холодным огнем мести. Никакой любви. Только эта всепоглощающая жажда возмездия, которая и привела его в стан врага, под маской учителя, под маской любовника. — Я хочу его уничтожить. Так же, как и ты. У нас общий враг, Женя. Вместе мы будем сильнее, маневреннее. Давай сотрудничать.

Слова падали, как камни, в ледяную тишину квартиры. Признание? Новая ложь? Игра? Женя смотрела на него, на этого красивого, опасного человека, который разбил ее доверие вдребезги. Она видела искренность в его ненависти к Грекову. Но видела и ту бездну, в которую он шагнул, выбрав месть. Ради нее он предал все, что могло быть между ними. Ради нее он стал частью того ужаса, что убил ее отца и Крюкова. Доверить ему свою жизнь, судьбу расследования… судьбу Вовы? Никогда. — Сотрудничать? — ее смех прозвучал сухо, горько, как треск льда. — После всего? После лжи? После использования? — Она подняла руку, указывая на дверь. Весь ее вид — прямая спина, сжатые губы, ледяной блеск в голубых глазах — был олицетворением непримиримости. — Ты предал меня. Ты предал доверие. Ты — часть этой грязи. Я не верю тебе. Ни единому слову. Уходи из моего дома. Сейчас. Алексей замер. Его маска непроницаемости дрогнула. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — боль? Разочарование? — но тут же погасло, снова скрытое ледяной целеустремленностью. Он медленно перевел взгляд с Жени на Вову. Взгляд — короткий, молниеносный, но полный такой лютой, неприкрытой ненависти, что стало ясно: он видит в нем не просто свидетеля, а соперника, преграду, часть мира, который он теперь ненавидел. Он ничего не сказал. Просто чуть кивнул, жесткий, формальный поклон в сторону Жени. Последний взгляд — сложный, невысказанный. Потом развернулся и вышел. Тихо прикрыв за собой дверь. Стук каблуков по лестнице быстро затих в снежной мгле. В квартире повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Вовы и тиканьем старых часов в соседней комнате. Он не расслаблялся, все еще глядя на закрытую дверь, словно ожидая подвоха. Потом медленно выдохнул. И повернулся к Жене. Он не улыбался. Не произносил слов торжества. Но в его карих глазах, обычно таких насмешливых или угрюмых, сейчас горел яркий, теплый огонек. Глубокое, невысказанное удовлетворение. Она выбрала. Меня. Дело. Правду. Он видел ее силу, ее непреклонность перед лицом предателя, который когда-то был так близок. Видел, как она, дрожа от внутренней бури, выстояла. Это было важнее любых слов. Он просто подошел, взял самую тяжелую коробку.

— Поехали? — спросил он просто, голос чуть хрипловатый, но твердый.

Женя кивнула, сглотнув ком в горле. Дрожь в руках постепенно утихала, сменяясь новой волной решимости. Алексей ушел. Но его тень, тень предательства и сложной игры, осталась висеть в холодном воздухе пустеющей квартиры. Впереди была родительская квартира. Архивы. Греков. И долгая, опасная дорога к справедливости. Она посмотрела на Вову, на его надежную спину, уже несущую ее вещи в машину. Не словами, а этим молчаливым присутствием, этой готовностью идти до конца он говорил ей больше, чем мог выразить. Она взяла последнюю коробку. Легкую. Со скрипкой. — Поехали, — ответила она тихо, шагая за ним в снежную январскую ночь. В пустующую квартиру ворвался ледяной сквозняк, гоняя по полу клочья упаковочной бумаги.

***

Ноябрь 1981 года. Комната Вовы была наполнена теплым янтарным светом лампы, отбрасывающим дрожащие тени на стены. Виниловая пластинка скрипела, игла застревала в бороздках, повторяя один и тот же аккорд. Женя лежала на ковре, закинув руки за голову, и свет мягко очерчивал линию ее шеи, скользил по ямочке под кадыком, терялся в расстегнутом вороте рубашки. Вова сидел, прислонившись к кровати, и не мог оторвать взгляда. Он уговаривал ее зайти неделю, две, месяц — и вот она здесь, настоящая, смеющаяся его шуткам, снова та Женя, которую он знал. Но теперь он видел то, чего раньше не замечал — как свет играет в ее волосах, как вздрагивают ресницы, когда она смеется. — Ты видел, как он шлепнулся? — она заливисто смеялась, изображая падение физрука. Вова только прокашлялся, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Видел. Как в мультфильме.

Он встал с кровати и подошел ближе, решив пощекотать ее. Но в этот момент уловил едва заметный запах табака, смешанный с ее обычным ароматом — мылом и чем-то неуловимо женским.

—Ты куришь? — спросил он резко, сам удивившись своей интонации.

Женя замерла, глаза расширились. — С чего ты взял? Вова нахмурился, но продолжил игру. Его руки потянулись к ее бокам, пальцы скользили по ребрам, вызывая взрывы смеха. Она извивалась, пытаясь вырваться, их тела постоянно соприкасались, и вдруг — ее колено уперлось ему в пах. Тишина. Женя почувствовала его возбуждение. Губы слегка приоткрылись, но она не отстранилась. Вова замер, дыхание стало прерывистым. Он слышал столько рассказов от пацанов, целовался с Леной, но сейчас… Сейчас все было иначе. Вова замер, чувствуя, как ее колено давит на его напряженную плоть через грубую ткань джинсов. В ушах звенело, а в груди будто разлилось теплое, тягучее чувство, заставляющее сердце биться чаще.

— Жень… — его голос звучал чужим, хриплым от нахлынувшего желания.

Он весь напрягся, силясь совладать с собственным желанием. Она не отстранилась. Наоборот — ее глаза, такие знакомые и вдруг ставшие совершенно новыми, смотрели на него с любопытством и… страхом? Нет, не страхом. Ожиданием. Она медленно убрала ногу, но не отползла. Он был между ее ног, а руки Рубцовой упирались в его грудь. — Ты… — она проглотила слюну. — Ты такой… твёрдый. Его руки сами потянулись к ее лицу. Пальцы дрожали, когда он провел по ее щеке, ощущая подушечками тепло кожи. Женя прикрыла глаза, ее губы слегка приоткрылись. Первый поцелуй был неловким — их носы столкнулись, зубы слегка стукнулись. Вова почувствовал вкус чая на ее губах и что-то еще — что-то неуловимо женское. Он углубил поцелуй, и Женя ответила ему, ее пальцы вцепились в его волосы. Когда его руки начали расстегивать пуговицы на ее блузке, пальцы предательски дрожали. Третью пуговицу он не мог расстегнуть целую вечность. Женя, не выдержав, рассмеялась — нервным, дрожащим смехом — и помогла ему. Блузка распахнулась, обнажив простой белый лифчик. Вова замер, глядя на эту неприкрытую уязвимость. Женя попыталась прикрыть грудь руками, но он мягко остановил ее.

— Не надо… — прошептал он. — Ты… ты прекрасна.

Его губы коснулись ее ключицы, затем спустились ниже. Женя вздрогнула, когда он дотронулся до кожи над лифчиком. Ее дыхание участилось. С застежкой лифчика пришлось повозиться — пальцы не слушались. Когда он наконец расстегнул его, Женя зажмурилась. Вова замер, пораженный ее красотой. Ее грудь была небольшой, аккуратной, с бледно-розовыми сосками, которые уже затвердели от возбуждения. Он осторожно коснулся губами одного соска, затем другого. Женя вскрикнула, ее тело выгнулось.

— Больно? — тут же встревожился он.

— Н-нет… просто… странно… — она смущенно прошептала. Его руки скользнули вниз, к поясу ее юбки. Он вопросительно посмотрел на нее, и Женя, покраснев, кивнула. Юбка упала на пол. — Вова… я… мне странно…

— Как?

— Как будто… там… мокро… Теперь перед ним была она — в простых хлопковых трусиках, которые уже потемнели от влаги. Вова почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он провел пальцем по резинке, снова спрашивая разрешения глазами. Женя кивнула, закрыв лицо руками. Когда он стянул последнюю преграду, она попыталась сомкнуть ноги, но он мягко остановил ее.

— Вау… — он смотрел на нее там, розовую, блестящую от возбуждения. — Ты… ты прекрасна.

— Не смотри! — она закрыла лицо руками.

— Не прячься… — попросил он.

Его пальцы осторожно коснулись ее интимного места. Женя вздрогнула. Она была такой мокрой, такой горячей… Вова почувствовал головокружение.

— Я… я не знаю, что делать… — шепотом признался он.

Женя открыла глаза и увидела его растерянность. Неожиданно для себя, она рассмеялась — и это сняло напряжение. Они раздели его с той же неловкостью. Он не смог сдержать стон, когда её пальцы несмело потянулись к пряжке его ремня. — Можно? Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Она расстёгивала ремень медленно, будто разминировала бомбу. Каждый щелчок пряжки отдавался в его животе. Когда она дотронулась до ширинки, он вздрогнул всем телом. — Боишься? — она улыбнулась, но губы её дрожали.

— Можешь убить меня после, — он закрыл глаза. — Но только не останавливайся сейчас.

Когда он остался в трусах, Женя невольно ахнула, увидев явную выпуклость. Вова покраснел еще сильнее. — Это… это нормально? — неуверенно спросила она. Вова кивнул, не в силах поднять на нее взгляд. Женя потянулась своими ручками к его нижнему белью, высвобождая напряжение. Его член встрепенулся, ударившись о живот. Женя аж подпрыгнула. — Он… я не знаю, как его описать.

— Не нужно ничего описывать, Жень. — нервно хохотнул Вова, что разрядило атмосферу, и придало девушке немного уверенности.

Суворов застонал, когда её пальцы обхватили его. Неумело, робко, но именно её рука. — Я… я не знаю, как…

— Никак, — он приподнялся, схватил её за талию. — Просто будь со мной.

Он встал с ковра и подал ей руку. Суворов медленно подвел Женю к своей кровати, аккуратно укладывая на простыни. Он нагнулся к ней и припал к ее ногам. Вова поцеловал внутреннюю сторону ее правого бедра, дышал на неё, и она дрожала.

— Расслабься.

Он провёл пальцем по её щели, собрал влагу, помазал её клитор, и она взвыла, вцепившись в простыню. — Что это… что ты…

— Тебе нравится?

— Да… нет… я не знаю… Он продолжал, кружа пальцем, а она стонала, приподнимала бёдра, прося больше. — Вова… я… я… Ах! Она кончила, вздрогнув всем телом. — Что… что это было? — она дышала, как после спринта.

— Ты.

Он поднялся, прижался к ней. Его член упирался в её живот.

— Теперь я.

Она кивнула, раздвинула ноги шире. Он приставил член к входу, посмотрел ей в глаза.

— Будет неприятно первое время.

— Я не боюсь. Когда они наконец соединились, она вскрикнула от боли. Вова тут же замер.

— Прекратить? — спросил он, чувствуя, как дрожит всем телом от усилия не двигаться.

— Нет… просто… подожди немного… Он ждал, целуя ее шею, щеки, губы, пока ее тело не расслабилось. Затем начал двигаться — медленно, осторожно. Это было не так, как в рассказах пацанов. Не было диких страстей, безумного ритма. Была только Женя под ним — хрупкая, дрожащая, прекрасная. И невероятное чувство близости, которое заставляло его сердце сжиматься. Суворов двигался, целуя её слёзы, шепча ерунду на ухо, а она обнимала его крепче, принимая всю его боль, весь его жар. Когда боль сменилась странным удовольствием, а стыд — распаляющимся любопытством, они уже не могли остановиться. Их тела соединялись естественно, будто всегда знали этот танец. Никто не говорил о любви — не нужно было слов. Только шепот имен в полутьме, хруст винила в проигрывателе и далекий звук дождя за окном. Когда все закончилось, они лежали, обнявшись, слушая, как бьются их сердца. — Мы теперь другие? — спросила Женя, прижимаясь к его груди. Вова не ответил. Он просто крепче обнял ее, чувствуя, как что-то внутри него изменилось навсегда. — Только не бросай меня после этого снова.

— Не брошу.