Новогодняя ночь в диспансере

Пуэнте-Вьехо. Канун Нового года, 1920-е. За окном медицинского диспансера было пусто и темно. Декабрьская ночь плотно обступила маленькое здание в центре городка, прижимаясь к стёклам сырым, тяжёлым воздухом. Фонарь напротив, на краю площади, горел ровно и неподвижно — ветра не было. Только тишина, такая густая, что казалось, её можно потрогать руками. Площадь спала. Булыжник блестел от ночной влаги, ставни в бакалейной лавке были наглухо заколочены, в фонтане у стены отражался одинокий фонарь. Ни огней в окнах вокруг — здесь были только административные здания да пара складов. К этому часу даже сторож в ратуше на другой стороне площади, наверное, уже дремал. Лукас Молинер сидел за рабочим столом и смотрел на дверь. Керосинка горела неярко, желтоватым тёплым светом, выхватывая из темноты стопку медицинских карт, чернильницу с остатками чернил, потёртую ручку, которую он машинально крутил в пальцах, даже не замечая этого. Стеклянный шкаф у стены тускло поблёскивал рядами колб и банок — за стеклом стояли снадобья, инструменты, хирургические зажимы, ряды пузырьков с порошками, перетянутые пергаментом. На некоторых — этикетки, написанные его собственной рукой: «от кашля», «для примочек», «микстура успокоительная». На нижней полке — стопка чистых бинтов, коробка с хирургическим шёлком, стеклянные трубки, которые он использовал редко, но держал на всякий случай. В углу, за перегородкой, угадывался столик для стерилизации инструментов — спиртовка с закопчённым фитилём, эмалированная кастрюлька, кюветы, в которых он кипятил иглы и скальпели. Рядом на гвозде висело полотенце с вышитыми инициалами «Л.М.» — подарок благодарной пациентки, доны Эрнестины, у которой он вылечил внука от крупа. Он прислушивался. К каждому шороху, к каждому скрипу. Где-то далеко, на окраине, может быть, уже начали готовиться к полуночи — там, где жилые дома, где семьи собирались за столом. Но здесь, в центре, было глухо. Ни музыки, ни голосов. Только сырость и ожидание. Когда дверь скрипнула, он встал раньше, чем успел подумать. --- Соль стояла на пороге. Бежевое пальто — то самое, с мехом и пуговицами из тёмного дерева. Тёмные прямые волосы растрепались, пока она бежала через площадь — длинные пряди выбились из пучка, одна упала на лицо, другая запуталась в воротнике. Щёки горели неровным румянцем — не косметика, а живой румянец с мороза, от быстрой ходьбы. Губы приоткрыты, чтобы отдышаться, в глазах — смесь страха и торжества: добралась. Она шагнула внутрь — и сразу услышала, как за спиной щёлкнул замок. Лукас закрыл дверь на ключ. Спрятал ключ в карман брюк. Медленно, не спеша, глядя на неё. — Чтобы никто не вошёл, — сказал тихо. — Даже если очень захочет. Она кивнула. Прислонилась к двери спиной, глядя на него. Грудь тяжело вздымалась после быстрой ходьбы — пальто вздымалось и опадало. В свете керосинки её глаза казались почти чёрными, глубокими, как колодцы, — только где-то в глубине золотые крапинки, которые он так любил рассматривать при дневном свете. Он протянул руку — и убрал с её лица прямую тёмную прядь, упавшую на глаз. Кончиками пальцев провёл по скуле — кожа прохладная, гладкая, живая. Будто проверял, настоящая ли. — Ты уверена, что тебя никто не видел? Голос у него сел — то ли от волнения, то ли от долгого молчания в пустой комнате. Она перевела дух — коротко, с облегчением, будто только сейчас поверила, что добралась, что всё получилось. — Элисео несколько часов назад уехал в кабак в Вильяпанду. Я слышала, как он уходил. А Северо и Кармело играют в бильярд за закрытыми дверями. Северо сказал, чтобы их не беспокоили до утра. Отмечать Новый год никто не хотел. Лукас выдохнул. Длинно, со свистом, будто всё это время не дышал вовсе. Провёл рукой по лицу — по аккуратной бороде, которая обрамляла подбородок и скулы, по мешкам под глазами, по переносице, потёртой усталым жестом. Борода была мягкой — он трогал её сейчас, и это был какой-то старый, успокаивающий жест. — Я думал, сойду с ума здесь один. — Я не могла прийти раньше. — Я знаю. Она начала расстёгивать пальто. Пуговицы — одна, вторая, третья. Деревянные, тёплые от её тела. Лукас смотрел, как бежевая ткань расходится, открывая то, что под ней. Любимый наряд. Бежевый костюм: свободная юбка чуть ниже колен, блузка с коротким рукавом, открывающая тонкие запястья. На блузке — мелкие перламутровые пуговицы, воротник, который она носила чуть расстёгнутым, открывая ямочку у основания шеи. Ткань мягкая, дорогая — подарок брата. На ней это сидело так бесподобно, что у него каждый раз перехватывало дыхание. — Ты специально, — сказал он тихо. Голос совсем сел, охрип. — Что? — Надела это. Знала, что я с ума сойду. Она улыбнулась — чуть виновато, чуть счастливо. Та улыбка, которую он любил больше всего на свете — робкая, будто она всё ещё не верила, что имеет право на счастье, что может просто быть здесь, просто быть с ним. — Ты говорил, что любишь. — Люблю. С ума схожу — люблю. Она сняла пальто, повесила на спинку стула для пациентов. Осталась в этом своём костюме — тонкая, тёплая, живая. Прямые тёмные волосы рассыпались по плечам, и она поправила их привычным жестом, заправив одну прядь за ухо. Другая осталась лежать на плече, касаясь воротника блузки. — Замёрзла? — спросил Лукас. — Немного. — Садись. Я сделаю шоколад. Она послушно села на край кушетки. Высокой, узкой, обитой потемневшей клеёнкой и прикрытой белой простынёю — той самой, на которой он осматривал больных. Простыня была холодной и чуть шершавой даже через юбку, и Соль поёжилась. Ноги не доставали до пола — кушетка была высокая, специально, чтобы врачу не наклоняться во время осмотра. Носки туфель чуть касались пола, и она качнула ими, как девочка. Лукас подошёл к небольшому столику за перегородкой. Там, среди медицинского инвентаря, у него было устроено маленькое хозяйство. Спиртовка с широким фитилём — такая же, как для стерилизации инструментов, но теперь для другого. Над ней — маленькая эмалированная кастрюлька, исцарапанная, но чисто вымытая, с тёмным следом на дне от предыдущих разов. Рядом на полке — банка с какао-порошком, жестяная сахарница, кувшин с молоком, который он принёс сюда час назад и поставил на холодный подоконник, чтобы не скисло. Он зажёг спиртовку. Чиркнул спичкой — сера вспыхнула, на секунду осветив его лицо, бороду, сосредоточенные глаза. Синий огонёк лизнул дно кастрюльки. Лукас налил молоко — тонкая струйка, белая в жёлтом свете керосинки. Пока грелось, он насыпал в чашку две ложки какао, одну сахара. Размешал сухую смесь ложкой, прислушиваясь к молоку — оно начало тихо потрескивать по краям, по комнате поплыл тонкий парок. Соль смотрела на его спину. На то, как он двигается — уверенно, спокойно, по-хозяйски. Доктор. Её доктор. На пиджак, чуть поношенный на локтях, на темные волосы на затылке, которые вечно падали на лоб, на широкие плечи, которые сейчас были расслаблены — впервые за весь вечер. На то, как он поправил рукав, прежде чем взять кастрюльку. — Ты часто тут готовишь? — спросила она тихо, чтобы не спугнуть тишину. — Только для тебя. — Он не обернулся, помешивая молоко. — Для пациентов у меня есть настойки и примочки. А это... — он кивнул на кастрюльку, — это только для особых случаев. — Я особый случай? — Ты единственный случай. Он снял кастрюльку с огня, тонкой струйкой влил горячее молоко в чашку. Какао запузырилось, поднялось шапкой, и по комнате поплыл густой, сладкий, почти приторный запах — такой тёплый и домашний, что у Соль защипало в носу. Запах детства, которого у неё почти не было. Он подошёл к ней, протянул чашку. — Осторожно, горячее. Она взяла обеими ладонями. Фарфор обжигал пальцы, но она не отпускала. Прижалась щекой к краю чашки, закрыла глаза. Тепло разливалось по ладоням, поднималось выше по рукам. — Ты меня балуешь. — Ты этого заслуживаешь. Она отпила маленький глоток. Шоколад был густой, горячий, почти приторно-сладкий — такой, какой бывает только в деревне, где не жалеют молока и сахара. Или когда делают с любовью. Обжигая нёбо, он растёкся внутри теплом, и она почувствовала, как отпускает напряжение в плечах, как расслабляется шея, как уходит холод из пальцев ног. — Вкусно? — Очень. Он стоял перед ней. Она сидела на высокой кушетке, и теперь их глаза были на одном уровне — редкий случай, обычно она смотрела на него снизу вверх. Он забрал у неё чашку, поставил на стол, рядом со стопкой карт, рядом с чернильницей, рядом с ручкой, которую так и не выпускал из рук весь вечер. — Лукас? Вместо ответа он шагнул между её ног. Раздвинул колени, встал вплотную, так что она оказалась зажата между его телом и краем кушетки. Его бёдра прижались к её коленям, живот — почти к её груди. Она откинулась назад, опираясь на руки, и теперь смотрела на него снизу вверх, хоть и сидела выше. — Ты знаешь, — сказал он тихо, глядя в глаза, — я ненавижу эту кушетку. — Почему? — Потому что на ней нельзя лежать с тобой. Только сажать тебя и смотреть. — Смотри. Он смотрел. Долго, не отрываясь. На её лицо в свете керосинки — тени от ресниц дрожали на щеках, губы чуть приоткрыты. На шею, где билась жилка — часто, нервно. На блузку, на перламутровые пуговицы, на то, как ткань обтягивает грудь при каждом вздохе. Потом медленно провёл руками по её бёдрам — по юбке, по ткани, под которой угадывалось тепло. Ладони легли на талию, большие пальцы — на живот, прямо под грудью. Она вздрогнула. — Лукас. — М? — Я хочу любить тебя всю ночь. Он замер. Потом усмехнулся — коротко, хрипло, почти неслышно. Аккуратная борода чуть дрогнула. — Ты меня убьёшь когда-нибудь. — Хорошая смерть. Она обхватила его ногами, притянула ближе. Юбка задралась, открывая колени, открывая чулки, открывая полоску голой кожи выше — и его ладони легли на эту кожу, прохладную, покрывшуюся мурашками. Она выдохнула ему в шею, щекой касаясь его бороды — мягкой, тёплой. --- А потом была ночь. Сначала — его руки. Медленные, уверенные, тёплые. Те самые руки, которые перевязывали раны, вправляли вывихи, принимали роды у крестьянок в бедных домах на окраине, ощупывали сломанные кости и прослушивали хрипы в лёгких, — сейчас они ласкали её так, будто учились заново. Бёдра, талия, грудь. Он расстегнул блузку сам. Пуговица за пуговицей, перламутр против света керосинки отливал розовым, тёплым. Каждую открывшуюся полоску кожи он целовал — ключицы, ямочку между ними, ложбинку, которая начинала блестеть от испарины. Его борода щекотала кожу, царапала чуть-чуть — и это было до мурашек приятно. Она сидела на краю кушетки, высокая, почти как на троне. Ноги обвивали его талию, руки — плечи. Она смотрела на него сверху вниз, и это было правильно. Она — наверху, он — внизу, у её коленей, поднимающий голову, чтобы встретить её взгляд. — Не закрывай глаза, — прошептал он, отрываясь от её груди. — Смотри на меня. — Хорошо. Она смотрела. Смотрела, как он целует её, как его язык касается сосков, как она сама выгибается от этого — и не может отвести взгляд. Смотрела, как он спускается ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра — туда, где кожа самая тонкая и чувствительная, где пульс бьётся близко-близко. Когда его губы коснулись её там, она вскрикнула. Коротко, удивлённо, забыв, где она, забыв, что за стенами — ночь и тишина, что за дверью — площадь, что кто-то может услышать. Она вцепилась пальцами в его волосы, зажимая себе рот другой рукой, кусая костяшки, чтобы не закричать снова. А он не останавливался. Его язык, его губы, его борода, царапающая нежную кожу внутри бёдер, — она сходила с ума. Она смотрела вниз, на его макушку, на темные волосы, на то, как он двигается, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, неудержимое. — Лукас... Лукас... Он поднял голову только когда она задрожала — сильно, крупно, прикусывая губу до крови, чтобы не закричать. Облизнул губы. Посмотрел на неё снизу вверх — глаза блестели, борода влажная. — Тш-ш-ш, — прошептал он, вставая. — Я здесь. Она обхватила его руками за шею, притянула к себе, впилась поцелуем — солёным, с привкусом её собственного тела. Он ответил, одновременно расстёгивая брюки, спуская их с бёдер, не разрывая поцелуя. Когда он вошёл в неё, мир исчез. Кушетка была высокой, и это позволяло — она сверху, он снизу, её ноги обвиты вокруг его талии, её руки в его волосах, её грудь напротив его лица. Он держал её за бёдра, задавая ритм — сначала медленный, глубокий, почти мучительный, когда каждый толчок отдавался где-то в самом нутре. Потом быстрее. Ещё быстрее. Она двигалась вместе с ним — инстинктивно, не думая, просто чувствуя. Кушетка скрипела под ними — ритмично, в такт. Где-то на столе звякнула чернильница. Керосинка дрогнула, тени заметались по стенам. — Смотри на меня, — прошептал он. — Не отворачивайся. Она смотрела. В его глазах плясали отблески огня, и в них было всё — нежность, отчаяние, голод и обещание. И страх. Страх, что это в последний раз. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю. — Я люблю тебя, Лукас. Он не ответил. Только прижался губами к её губам и двигался в ней так, будто это в последний раз. Потому что, может быть, так оно и было. Когда она кончила — снова, громче, вжимаясь ногтями в его плечи, запрокидывая голову, — он поймал её рот поцелуем, заглушая крик. Она билась в его руках, и он держал её, не отпускал, пока судорога не отпустила. И через минуту кончил сам. Уткнулся лицом в её шею, тяжело дыша, обмякая. Борода щекотала кожу, влажная от пота. Она гладила его по голове, по спине, чувствуя, как бьётся его сердце — где-то там, внутри, прижатое к ней. Они замерли. Так и остались — она на кушетке, он между её ног, обняв её за талию, уткнувшись в неё, как в единственное спасение. Керосинка догорала. Тени стали длиннее, мягче. За окном по-прежнему было темно, и фонарь на площади горел всё так же ровно. — Лукас? — М? — Я хочу умереть в эту ночь. Чтобы не просыпаться. Он поднял голову. Посмотрел на неё долго, внимательно. В уголках её глаз блестели слёзы — она даже не замечала их, они текли сами. — Не смей, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты будешь жить. Ты будешь жить и будешь моей. Я тебе обещаю. — Ты не можешь обещать. — Могу. Он поцеловал её в лоб. Потом помог слезть с кушетки, подал ей сорочку, блузку, юбку. Она оделась медленно, не спеша, будто каждое движение могло продлить ночь. Он смотрел. Стоял рядом и смотрел, как она застёгивает пуговицы, как поправляет волосы. — Мне пора, — сказала она тихо. — Я провожу. — Нет. Не надо. Она подошла к двери сама. Обернулась. Керосинка почти догорела — фитиль чадил, огонёк едва теплился. В темноте она видела только его силуэт — и глаза, блестящие в последнем свете. — С Новым годом, Лукас. — С новым счастьем. Дверь щёлкнула. Ключ повернулся в замке — она услышала это уже снаружи. Она ушла в темноту площади, а он остался стоять посреди диспансера, вдыхая запах её духов, смешанный с запахом шоколада, с запахом их тел, с запахом этой ночи. Керосинка погасла совсем. В темноте он подошёл к окну. Смотрел, как маленькая фигурка в бежевом пальто пересекает пустую площадь, как исчезает в переулке, ведущем к поместью брата. Где-то далеко, наверное, уже наступила полночь. Он не слышал боя часов.