Обращение к прошлому

Да рассорятся семьи и настигнет вражда и смерть отчего дома каждого смертного и волнующего. Да погаснет электрический ток человеческий и зажжётся свеча механического сердца. Да появятся из праха и грязи на свете гиблом архангелы, оперённые своим бессмертием . ВОЛК Кит уронил загнутый хвост рядом с моим лицом. В ушах забахало. Накрыла первая волна. Я канул в летопись времён, породившую всё живое, в амниотическую жидкость, глотая, но стараясь не глотать мутные воды. Небо зашторило тучами, зеркалющими океан мазута. Не было более разницы между ними — тьма исходила отовсюду… даже Солнце, когда-то людей защищавшее, в злобе и обиде своей почернело. Меня подбросило, перевернуло. Корень языка оцарапало солёными брызгами. Нос заложило, так что алый в жилах потускнел. Я ощутил, как моё механическое сердце индевеет. Тик-так. Мрак очертил трупы (галлюцинацию или угрозу чью), пялящие гнилые очи со дна, моих друзей, мою семью… И, пробравшись близко-близко, разбудил во мне волчий страх. Но пред тем, как я успел сделать хоть что-то… Прогрохотало мироздание — оркестр. Золотые штыки проштопали жуть, в которой я плавал… Спасли, то есть убили меня. Очнулся я на кровати Д-О-М-А, захлёбываясь в мокроте. Через час в комнату наведалась мама. Матрас не переставая хлюпал. ☉ МЕЦЕНАТ Со зданий валилась порóша, облетала улицы, кочевала в волосах, скреблась в углах. Я часто моргал, пытаясь аккуратно придержать дверь, чтоб себя не защемить и в пронаос путь болезням преградить. Естественный наш (тленный) мир немедля шваркал по грудине тяжёлым дыханием, въедался в ноздри, крутил вибриссы, а угнетать напрямую мог, потому что свои лёгкие, защиту, маску, короче, я забыл дома. Может, это из-за Коула? Обычно мы фудшеринговали вместе, заваливаясь в храм с урчащими животами… но сегодня он болел, а волнение делало меня рассеянным. Мазало подмышки потом, руки подергивало, досаждая… премного. А путь мой и без того был проложен из лиминальных пространств… Сбивающих воздух паров (астматики, видно, ещё спали, как спали трусящие друг за другом каракулевые собаки), зарёванного заревом неба, кимвала тишины. Где были только я и… Одиночество. Которое я не любил. ⋆ ⁺₊⋆ — Решил явиться на урок, Хэллебор? — пукнула Мерзостина. Выдернула очки из груды бумажек, глянула на карманные часики. — Тридцать минут! Три-д-цать минут я тебя ждала! По склону её лба поползли морщины неудовольствия. Но в том не было моей вины, не было чёткого намерения пропускать физику, — думалось мне. — Первым уроком должна была быть физ-ра, впрочем… Всё равно в толк не возьму, зачем так яро возмущаться. — Приношу искренние извинения, но разве одно опоздание станет критичным? Я в классе лучший как-никак. — Вздумал зазнаваться! И почему вам, молекулам, до сих пор не введут уроки этики? — сказала Мерзостина, нуждающаяся в посещении подобных занятий. — Хорошо… Хэллебор… Расскажи классу последнюю тему. Я надеюсь, лучшему хватит 5 минут? Лучший-я пропешкал к доске, подперев её и подцепив заодно дюжину меловых поцелуев… — Что солнце исчерпает себя, было предсказуемо, — начал с места в карьер. — Тому предшествовали миллиарды лет до, всё-таки… Не существует понятия «Вечность» даже для звёзд… — В момент прошедший, в момент пришедший — сейчас солнце изрыгает энергию, эквивалентную пяти миллионам царь-бомб (мощнейшим). По-научному: производит термоядерные превращения водорода в гелий. Процесс которого всечёт… — (Тем не менее) учёные склонны думать: предотвратить взрыв легче жизни после взрыва… с учётом состояния Земли… — Мне нравится идея колонизации других планет… — Но при случае провала, в космос отправятся ракеты, полные замороженных клеток человека. Думаю… отправить их было бы логично. Пусть в космосе, возможно, кроме Земли, жить-то особо негде… В классе, где для меня не осталось близких, кто-то икнул. Я спросил Мерзостину: — Вы удовлетворены ответом? Та поджала бордовые половинки губ, как ягодицы… — Вон, — заявила! — От вас, Хэллеборов, с вашими домыслами никакого продыху нету. Вон, видеть тебя не хочу! — Продыха хоть с нами, хоть без нас нет. Затем я ушёл. И шёл, улыбаясь. ⋆⁺ ₊⋆ По окончании уроков я подрабатывал в «Милых булочках». Семья моя была бедна, приходилось вертеться, как уж в сковородке… (не из забавы же от одного к другому бесплатному перекусу мы с братом шастали… впрочем, Коул шастал и от заинтересованности… натуры характера) Дома вода была ограничена, чековые долги торчали из комодов, карманных не заведено было… А в прошлом году денег даже на школьную форму не хватило (на воздухоочиститель потратились). Тогда я нашёл работу. Спать и учиться при ней… было затруднительно, но мысль о переезде влекла, прямо скажу. — Вы, Хэллеборы, все ответственные? — спросила сменщица. — За расписанием домочадцев не слежу. — Бежишь сюда от школы, отсюда — в школу, — подпёрла голову рукой Чахоткина… — На кого поступаешь? — сама, кажется, планируя гнить среди «милых» булочек до седых волос. — На эпидемиолога. — А эт..? Я вздохнул. Чахоткина болела кратковременной амнезией. Все диалоги с ней одинаковыми были. — Это врач, — какой там раз я это говорю уже? Одобрительно прогудеди слипшиеся губы. Щёлкнула зажигалка. — Полезную работёнку выбрал, — дымила Чахоткина (словно лёд сухой в воде). Кончался разговор, и память её тут же упускала его из виду. ☉ ВОЛК У меня на ладони пламенела З-В-Е-З-Д-А. Зарывшись под кожу, кропила белёсыми лучами глазницы, жгла, жгла… Треща атмосферными разрядами, деля пространство буро-лиловыми, эллиптическими пятнами. Она поочерёдно смеживала мне веки, меняя цвета восприятия с бордового на синий, жёлтый, зелёный или ещё какой. Я наблюдал за Звездой беспрерывно, вернее — она за мной. Следила… Эта частичка космоса, вселенной, что пришла со мной Оттуда, манила вечностью, пока… Уединение наше не разбил стрекот дверей. Расцвели и сгнили одновременно цветы. Вошла скромного кроя женщина. М-А-Т-Ь. Черты её в моём представлении смазались, щёки раздулись румянцем. Я спросил: «ты болеешь?» — любуясь забытой за долгие годы. Мать сообщала: «брежу». Бредил я. ⋆ ⁺₊⋆ Она оставила «безрассудного» дома, сказав, что болен. Попросила поспать. Однако просьба такая была невыполнимая: серые радужки окольцевали мой мозг, не допуская к нему дрёмы, будто боясь, что, если я засну, то по-настоящему умру. А я не мог. Почему? Почему не мог?.. ⋆⁺ ₊⋆ Я болел. Чем именно?.. забыл… Только помню, руку жгло да грудь адски болела. Бесформенные ленты Мебиуса продолжали плавиться перед глазами, текли, перетекая и затекая на твёрдые линии тел, и мне безумно хотелось разобраться в них, в том, что происходит, в своей памяти… К вечеру первого дня у меня развилась беспричинная тревога. Я ко всему прислушивался. Шорох. Шёпот. Тарахтение. У порога — шумна дверь. Дёрг (мой). Из арки — Б-Р-А-Т вышел. — Откисаешь до сих пор? — через плечо перекинув мусорный пакет, спросил. Пока по одежде его ползли синие головки атомов. — Что несёшь? — Это, друг мой… — брат (Соарэлле — далее) скинул пышно пахнущий пакет мне на колени. — Ужин… в меню присутствуют: помидорки, булки, огурцы, зелень какая-то, мясо морозильное… Не зная, откуда бы перечисленному взяться у Соарэлле, я спросил… Вслед за чем он поцеловал мне лоб. — Тебя сводить к врачу? Мы ужинаем подобным образом каждый понедельник. Потеря памяти не числится признаком простуды. Я забил щёки вакуумным молчанием. — Сварить тебе горячий шоколад? А ещё… не знаешь, где градусник? Буря швырялась за окнами, ела ветки деревьев, вихрила снежные саваны… на улицу мне было пока рано… ⋆ ⁺₊⋆ Соарэлле назвал ужин-бургер «простецким», но, когда клыки мои вкусили горячую котлету и тёплая струя кетчупа потекла по пальцам, я остолбенел. Он был не «простецким»! Два кунжутных ломтя — хрустящее золото, мясо — греющий путешественников костёр. Это было прелестно! И прелесть эта породила слюни, много слюней — выходок забытого вкуса. Нежного, распадающегося на зубах флёром добродушия. Еда в целом поражала меня духом, не только бургеры (горячий шоколад залил сердце сладким пристрастием), став для меня проводником в мир. <…> Любимыми приёмами пищи, пожалуй, спешно стали мамины обеды — очарования со специями, травами и соусами. Так вышло, что я частенько стал помогать ей: яблоки тёр, блюда в духовку ставил, чихом-сипом поддерживал. И от этакого ритма жизни и уюта уже через пару безличных ночей то ли от усталости, то ли времени достаточного аляповатые светила, дёготь ламп… Всё причудливое в окружающем чудиться мне перестало. <…> Я снова учился жить, учил правила Дома (не садиться на столы, в рабочие часы мать с О-Т-Ц-О-М не ворошить, «зимовью банку» не трогать и т.д. и т.п.). Когда же внутренняя политика была обхождена, я перешёл… на внешнюю — через окно смотрел на город. В городе под опорошевшими улицы сугробами коченели пропагандирующие науку листовки. Облупившаяся черепица похлопывала каменные боки домов. Оголтелый ветрило бросался по переулкам. Гордые тщедушные ели, выпрямившись, ссыпáли иглы на прохожих и ворон. Те ссутуливались и каркали. Курчавилась пыль, в которую, по словам брата, вскоре сотрётся целый Свет. Из наблюдений: дом покидать мне… — Всё в порядке, милый? — вопрошала мать, внезапно подошедши. Я скосил позу, опустив взгляд на колени… Отчего-то подобные нежности ассоциировались с неудобствами. — Да, — отвечал. Разговор помирал. Мама в принципе говорить не любила, что понял я к встрече так третьей: когда завёл тему (какую… не спрашивайте), а она мне — взгляд. Безвольности и зябкости. Волосы поправив, облизала губы, засохшие в молениях Богу. Уставшая постоянно, изнурённая, сыновей любила она всё же… Меня. И Соарэлле. ☉ МЕЦЕНАТ (Моцарт и Сальери, соч. 48, картина 2, Реквием Моцарта) Неизбывные порядки апокалипсиса влияли на людей по-разному: множество случаев я застал свихнувшихся, припадочных, печальных, одержимых, злых. Как правило, каждому приходилось справляться в одиночестве, но… — Эй, Элли! Находились ещё нуждающиеся в общении, звучные добросердечием. — Ты чего деревом стоишь? — махнул мне знакомец (имени которого я и на кладбище не сыщу, не общались потому что). — Погнали с нами в футбол! Я поднял глаза к плёночному потолку «Футбольной капсулы» , разбухшей посреди поля сверкающим пузырём. Поджал и тут же расстегнул губы: — Нет, — хрипнув. Может, поймёте, а может нет, но я уж давно определил себе лимит школьных пересечений… Поняв: ЗДЕСЬ общение пользы мне не принесёт, наоборот скорее — повяжет бант на шее, близким связям свойственный. С жвачным чпоком мяч бросился к стене. Прозрачность от удара не дрогнула. Я вновь закрепил внимание на учебнике… ⋆⁺ ₊⋆ От кого я не отказывался — ни в угоду карьерного роста, ни биологии, ни будущего — так это от Коула. Дражайшего младшего. Честно сказать, в детстве у меня выбора особенно не было — нас в одной комнате поселили: кровать к кровати, спина к спине. А как Коул подрос (лет с восьми), вдруг повернулся и… начались шебуршания фантастических рассказов, теневые спектакли, подушечные душения. Облюбованные беседы сонной мысли: — А светский гуманизм тогда что? — спрашивал Коул. — А светского гуманизма я придерживаюсь, — отвечал я. — Значит, он занятный? — Да-да, — сквозь смех, — невероятный. — Светский… ты то есть по балам ходишь? — Были бы такие, я б тебя прихватил. — Так что? — Ну, светский гуманизм фактами объясняется: бога не существует, но есть ты и я, люди, пришедшие в мир биологическими существами, наследниками водных и обезьяньих подобий… А мировоззрение человека… — Это фантазия? Младший был догадливым. Гением, прямо скажу. И гением своим не кичился. — Да, всё о чём мы думаем — выдумка. За что я любил его, люблю всяким обрезком благостной флоры внутри себя. ☉ ВОЛК Хладное сияние сразило душу мне, как открылась дверь во вне. Анализируя тяжкие недели болезни, уверенно говорю, что я впервые почувствовал такую лёгкость, что и Солнце, возвращённое на небо, и снега довели… Меня до отрады, неги… Ночью дороги смела метель, поэтому сугробы сегодня блестели. Я — за порог, в природную белизну, провалился по колено.  — Коу-ул! — промычал Соарэлле далеко, высоко. — Конечно, прошла оттепель, но это не значит, что наст выдержит тебя… ты не легковесная собака! — и вытащил меня за шкирку, жмурясь устало… (Последнее время трагические гримасы препарировали его часто… частенько даже…)  Я смотрел, как сковывает нижнюю и верхнюю доли горизонта туманцем, как скрючивает взвесью облака. И мне было абсолютно насрать, мокрые у меня штанины или нет, опаздываю я куда или нет, я хотел просто смотреть… Смотреть… — Хватит безрассудности… — опустив взгляд, выдохнул брат пар. — Не веди себя так, будто забыл, как беспощадна бывает жизнь…  Невдомёк было, что из воспоминаний у меня была лишь пара сопровождающих: тьмы кровожадность и глаз серых саркастичность. Неужели я не мог немного понаслаждаться видом природы? Я вскричал: — Погоди, смотри! Солнце восходит!  Могучая звезда раскрутила спиралью лучи, отправив Бесконечность целовать людям лбы, почти как Соарэлле. Конечности обжёг ихор . И мне вдруг почудилось, что погожий потолок возгорается. ⋆ ⁺₊⋆ Frying Pan (Mother Mother) Меня толкнули в спину… подловато, если не считать, что толпа — и есть толпа, в ней принято толкаться. Было столько народу, а Соарэлле так быстро ускользнул, что до поганой мзды и слёз обидно… Было, пока… Не поглотила неясная сущность тьмы, та, что отвязалась только пару дней назад… Было, пока мне не почудился запах морской соли, касание ряски.  Я вылетел лицом вперёд, оцарапав нос чьим-то значком.  Статная птица, высеченная на его вантаблэк фоне, вперилась в меня жёлтым глазом, моргая живо и брови кося. Я тоже моргнул, лишь бы избавиться от видения. Она не живая… Она не живая… — Тебе надо что, недоносок? «Простецкий» значок с вороном, сказал бы брат.  — Нет, простите…  ⋆⁺ ₊⋆ Школу не обвешивали гирляндами, не распевали песни гениев, в которых можно было бы заинтересоваться. Честно говоря, на перилах в рукава западали харки, но, несмотря… Несмотря на это, разговоры, бродящие за учениками, помогали мне изучить апокалипсис конкретизировано… Вспомнить забытое. — Потом выясняется: вот такого средства у них нет! вообще нигде нет, «вымирают пчёлы», и до маточного молочка никому дела…  — Который раз подкрашиваюсь. Бесит это солнце… если уж решило убить человечество, пусть делает это без излучённых волос… — Она берёт и ставит мне два! Ну откуда я могла знать, что этот остров затопило, я не собираюсь сдавать географию! ⋆⁺ ₊⋆ Sick of The Silence  (Mother Mother) Бродя между диалоговых сумятиц, считывая реакции и изменения поведений людей, я обращался к корреляционному методу исследования, заключая уверенно: адаптируюсь. Вот здорово, — думал.  <…> Пока вслед за вращением часовой стрелки, солнца, пчёлы не расселились по мозгу, то есть… Лишние мысли не замучали… <…> Умозаключения связывать с адекватностью… Что такое «Спрос солнцезащитных средств»? К чему их спрашивать? Зачем защищать? Становилось невыносимо. <…>  Дискуссии, суждения, трактовки… распадались на нити… и озноб душил. Да так, что на горле бордовые пятна оставались . Я задыхался… <…> <…> <…> — Мерзкие, мерзкие яблоки… — человек 1 сказал. Рогантную корзинку кинув через стол.  — Что уже случилось? — спросил человек 2. — Они землистые, не чувствуешь? Прошлогодние чай, теперь молиться буду, чтоб не проблеваться.  — Протонефридии им не припишешь ещё?  — Блять, Тибальт, чего ты сегодня приебался ко мне?  — Ты ведь не только от яблок нос воротишь… — сказал Тибальт. — И что?  — И бурлишь! Один, два, три раза… Кому-то нужно гасить твоё патологическое недовольство… иногда это делать вынужден я… Не всегда, естественно, просто всегда твой трёп никто не выдерживает.  — Поистине невозможно выносить ваш общий трёп, как назло, только я с ним и знаком, — выступил 3 человек. Сколько бы я ни пытался заткнуть уши… НЕВОЗМОЖНО было… Информация в мозг качалась самостоятельно, трепыхалась внутри, как плоть живая. Какой по счёту это был кусочек, ошмёток с кровью? Тысячный? Держался я на одном честном слове.  — Научись любить что-нибудь, пожалуйста, а то даже я разочаруюсь, когда сдохнешь, — опять Тибальт. — Тибальт, прекрати…  — Не говори мне, что этого не случится… Кончина неизбежна, вообще… я был достаточно оптимистичен сегодня, вам же… давно пора смириться…  — Не смирюсь… — запнулся 1 человек (возрастом, как и внешностью, меня старше). — Ни за что, я не переживу ваши выгоревшие, дымящиеся рожи, ни за что… Тибальт разинул рот, чтобы ответить, но звука вымолвить не успел: — Урод крамольный, почему ты такой сентиментальный? молчал бы, а… Лучше оба помолчите… Гляньте туда…  <…> Я в мгновение ока понял, что опрометчиво оставил взгляд на ком-то из трио и тут же довершил зрительный контакт. Хладной ладонью проверяя лоб. Влажный какой-то… Трио уже направлялось ко мне… — Пацан, случилось что?  — Да, пшёл бы ты к медсестре, видок — полный отстой… <…> Солнце топило мысленно… вроде мысленно… не в воде… топливной суспензии; дóлжно бы обблеваться, но общая взвинченность… страх сжал пищевод. Я вознёс над собой белый флаг.  Оно простило меня. Отправив в прошлое. <…> — Да с него кожа слазит, — сказал тот, который человек 1. — Это пот, — поправил Тибальт. — Ботан, я и так знаю. Их трёпка…  — Заткнитесь.  Задавала мне трёпку. <…> Не уверен, верно ли пронумеровал буквы, распознали ли слово… Во всяком случае, хруст заглушил последующие реплики… Началась дремучая тишина. Долгожданная. <…> Я невольно опустил голову, не в силах держать её более, и очарованно замер: язык крови линией прополз по моей рубашке. На этой же крови, думаю, я и поскользнулся. Тибальт зевнул (точнее — вскрикнул, я просто не услышал), сделать ничего не сумев: по подбородку его ударила ладонь приятеля. Раскинувшего руки, опешившего, вероятно… Оттого, что я упал. Нелепые, эмоциональные физиономии трио застряли фотографией под веками. Я рассмеялся (уже внутренне. Широко растопырив пальцы, задрав голову). И затем отрубился. ⋆⁺ ₊⋆ The room Where it Happens  (Leslie Odom, Jr., Лин-Мануэль Миранда)  Блеща начищенным известняком, Иисус распятился посередине зала. Наклонившись вперёд, провис в запястьях. Будь жив, подступила б кровь, крик. Но он был слеплен… И был слеплен криво… В этой неустойчивости я видел  п о г р е ш н о с т ь, погрешность веры. Едва различимую, точно призрак сомнения. Я раскусил… Люстр позолоченные проволоки, кресты, неброские магнитофоны, броские фрески и витражные стёкла, приклонившихся людей, цветы, жёсткие скамейки — всё было декорацией. Религиозные люди хотели убедить меня… всех и каждого… что вера — и есть истина. Истина для всех и каждого существовала уникальная. Я, например, в «Господа» не верил. Для меня истина состояла в… В..? <…> Не помню, сколько часов размышлял, когда пришёл… Разбудил меня священник: — Дитя Божие, что ты здесь делаешь? — вопрошая.  — Моя мама работает здесь пастором.  — Ждёшь ты её? Но сейчас день, тебе не нужно быть в школе? — Школьный день кончился… Поэтому мне нужно дождаться матери и пойти домой.  — Не помолившись? Лицо твоё как-то болезненно… Бог вылечит твою простуду. — Эти ссадины из-за неуклюжести… Не могли бы Вы позвать мою мать? — Отвлекать её — пастора, как ты говоришь, — запрещено.  Я сполз на твёрдой лавке, зевая. — Не знаете, когда она заканчивает?  — Сейчас в общем-то… Вот же, не она идёт? Я увидел фигуру, волоконный световод. — Она.  Она спросила: — Коул? — глянув в окно. — Ты что здесь делаешь? — и на меня. — Что-то случилось?   — Приключилось… ⋆ ⁺₊⋆ Медсёстры отпустили меня домой «по причине нездоровья», дослушать наставления и ропот детектора недодав (почему он топал? Мне объяснили, что он подумал, будто мальчики устроили драку).  Но ключей у меня не было. Наши общие ключи сейчас были у Соарэлле. Я искал его столь долго, сколько мог. С коркой бордового под носом, ушибленными локтями, кружащейся головой. Но в итоге страх, что в этих душных помещениях существует возможность вновь где-то упасть, выманил меня на свежий воздух. К матери повёл. Она — домой. К облегчению, коврику с надписью: «Üdvözöljük» . И к душу. ⋆⁺ ₊⋆ Плеск. Плеск — из тазика, по телу, по ногам — розовым. Сидя на ступеньке, мокрой, как плечи мои, мыльной, как волосы (тоже мои), мраморной, как кожа мёртвых в будущем друзей моих, я услышал голос:  Your Obedient Servant (Leslie Odom, Jr., Лин-Мануэль Миранда)  Грай воронов. — Почему ты не присмотрел за ним?  — Имеешь в виду через стены? А может через квартал, прямо из прилавка, где я глинтвейн подавал? Как ты это себе представляешь?  — Я говорила проведать Коула через пару уроков!.. — «Проверить, нормально ли состояние», — я представил, как Соарэлле кривлялся. — А ты? Не проверил! — Оно было в порядке, лучше, чем обычно. Коул был чем-то необычайно осчастливлен.  — Зачем ты так безмятежно его отпустил?! А что, если бы сердце…  — Его сердце в полном порядке. Менять через три года. А в том, что Коул ни телефона, ни ключей для комфортного, безопасного проживания по сей день не…  — Ты опять меня обвиняешь… Вот что ты сделаешь, если… если… — Если вы погибните?  — Салли…  — Брось сокращать моё имя. Мамочка, вы и так знаете, что станет, я ведь именно для того опекуном его тоже считаюсь…  Плеск заглушил грай. Я не помнил, часто ли они срались или частенько, не помнил, что значил спор о смерти… к этому было причастно моё тикающее сердце? Должен ли я спросить?.. <…> Масляным ламинатом, обваливающейся штукатуркой, барабаном сковородок, холодком окружило меня после «ванных процедур».  Сумерки твердели тьмой. Сущность тёмная вправила зуд в мои фаланги.  Она приказывала, оголтелая. А я — в смятение…  Садился за стол, послушный. Записывать всё то, что она продиктует.