Глава 3. Цветы

– Ну что, мы все взяли? Кивок. – Кола, сэндвичи, клубничные тарты… Кивок. – Цветы по дороге возьмем? Кивок. Деймон громко вздохнул. Сиракс и Караксес оставались дома, поэтому их волнение при таких сборах ощущалось словно предательство с его стороны. Простите, дети, сегодня не до вас. Деймон взглянул на Рейниру. Несмотря на ровное сосредоточенное выражение лица, стеклянные глаза говорили громче любого крика. Она надела фланелевую рубашку и простые джинсы – сегодня не день для нежных рюш и коротких юбок. Он же носил черное – черная водолазка и черные же брюки. Быть может, излишне драматично или даже раздражающе для Рейниры, но на что бы не бросил Деймон свой взгляд, любая шмотка казалась излишне кричащей. Деймон осторожно подошел к Рейнире. Она смотрела на него с вежливым интересом, но вместе с этим абсолютно равнодушно. Он аккуратно положил ладонь на предплечье племянницы и тихо спросил: – Ты готова? Кивок был ему ответом. Деймон снова вздохнул и сам кивнул.

***

Они купили горные лилии. Эймма любила их больше всего, ведь они напоминали ей о Долине, ее маленькой родине. Визерис всегда дарил ей просторские красные розы не меньше двадцати за раз – он мало заботился о желаниях Эйммы, но заботился слишком сильно о том, как выглядит роскошный букет и он сам в момент покупки и дарения. Их сопровождала тишина. Они ехали в молчании, не работало даже радио. Предстояло пересечь весь Драконий Камень. Не то чтобы это было великим испытанием для машины, особенно для кроссовера Деймона, но это полтора часа в одну сторону и полтора обратно. Однако, нарушать воцарившийся покой глупой болтовней или, еще хуже, глупой музыкой было настоящим преступлением, тем более что сегодня ни Рейнира, ни Деймон не были склонны к разговорам. Зато им компанию составлял шикарный вид из окна – куда ни поверни голову, везде красиво. Полудикая, почти первозданная суровая природа Драконьего Камня была фишкой и гордостью острова. Местные жители боролись за сохранность местной природы буквально с боем (доходило даже до поджогов, но об этом говорить сильно не любили). Можно было бы сказать, что урбанизация обошла остров стороной, но это все же не так. Сам город Драконий Камень, названный в честь полуразрушенной в ходе Долгой Ночи твердыни Таргариенов, был эпицентром жизни на острове, но Деймон предпочитал уединение деревни на противоположном конце острова, которое, видимо, предпочитала и Визерра. Всю дорогу Рейнира не смотрела никуда, кроме своего окна. Несложно было догадаться, о чем она думает. Об Эймме, о Визерисе, об Алисенте, о том мальчике, который по нелепой случайности стал ее братом. О том, как повернулась бы ее жизнь, если бы этот мальчик был сыном Эйммы, а не Алисенты. Деймон тоже об этом думал. И с тоской осознавал, что если бы не эгоизм его братца, то не было бы в его жизни Рейниры, живущей с ним под одной крышей. Какой была бы его жизнь, если бы в его жизнь внезапно не ворвалась его племянница? Скучное, унылое, однообразное месиво из работы по будням, Харвина по пятницам и Мисарии по выходным. Как он прожил последние четыре года в этом ритме? Оглянись Деймон на десять лет назад, он бы не узнал себя в том задорном мальчишке, только что окончившим Ланниспортскую юридическую академию и теперь работавшим в юридическом отделе в семейной компании под руководством брата. Таким он был: драконом по своей сути, ярко горевшим юношей, верившим в великие свершения, всегда рядом со своим братом. А потом что? О чем он мечтал потом? Что стало с его мечтами? – Останови, пожалуйста, – тихо попросила Рейнира, вырывая Деймона из пучины мыслей. Он остановился у обочины, вопросительно глядя на племянницу, но она ничего не сказала, лишь тихо выскользнула из машины, не повернувшись к Деймону ни на мгновение, и отошла от машины. Деймон заглушил двигатель и, отстегнув ремень безопасности, вышел вслед за Рейнирой. Она остановилась в трех метрах от машины, где перед ней расстилалось поле расцветших пеплоцветов, что росли только на Драконьем Камне. Бело-серые цветы раскинулись почти до побережья, усеянного черным песком, за которым разливалось Узкое море. Деймон подошел к племяннице, которая, казалось, не обращала на него никакого внимания, и не решался потревожить ее, но его взгляд никогда не покидал ее лица. Рейнира сама нарушила молчание. – Мне было шесть, когда я впервые увидела, как цветут пеплоцветы. Ты помнишь, дядя? Отец остался в Королевской Гавани, а мы приехали сюда специально в сезон их цветения, когда мейстеры объявили о начале весны. Мама не могла долго тут быть, она говорила, что они жутко пахнут серой, а мы тогда ее так и не поняли. Я до сих пор не понимаю. Все пахнет горелым деревом, если честно. Никакой серы. А ты, дядя? Что ты чувствуешь? «Много чего. Слишком много чего». – Запах костра. И свежесть бриза, если честно, но это тянет с моря. Я никогда не чувствовал серу, и Эймма очень злилась на меня, когда мы были моложе. Она говорила, что у меня просто нюха нет. – Рейнира тихонько рассмеялась его словам. Она повернула голову, и Деймон увидел, как глаза ее посветлели, а лицо расслабилось. Он внутренне вздохнул с облегчением. – Поедем, дядя. Мы должны успеть.

***

Они успевают. Приезжают, когда никого нет, и Деймон благодарит Четырнадцать за их удачу. Родовое захоронение Дома Таргариен стало достопримечательностью Драконьего Камня несмотря на то, что сюда все еще хоронили последних представителей рода. Эймма технически не была Таргариен, она была урожденной Аррен, но, как и в случае с Деймоном, ее мать была Таргариен, и сама Эймма после замужества носила фамилию Таргариен, значит и место ее тоже было здесь. Это первый раз, когда Деймон навещал Эймму. Первая годовщина ее смерти была, когда Рейнира жила с Веларионами, и, насколько ему известно, они не приезжали сюда в дату: Рейнира была не в том состоянии, чтобы это сделать, так что, это первый раз и для нее с момента похорон. Деймон никогда не был в этой части усыпальницы (что не удивительно, учитывая ее размеры, нужные, чтобы вмесить всех Таргариенов, живших в этом бренном мире), она относительно новая, но его родители покоятся не здесь, а вместе с его дедушкой и бабушкой в более старинном зале. Как и всех Таргариенов, Эймму ждал огонь в конце своего мирского пути. Рейнис как-то обмолвилась, что урну выбирал Визерис с Рейнирой, но Деймон слабо в это верил, скорее всего, брат отдал выбор дочери, а сам лишь оплатил. Горные лилии на голубом фоне – Визерис всю жизнь думал, что любимый цвет Эйммы белый, это точно не его выбор. Видеть урну с подписью «Эймма Таргариен (Аррен), любящая жена и мать» – это удар. Для Рейниры, как и для Деймона. Это значит, что ее смерть – правда. Что ее действительно больше нет, что Эймма ждет их в блаженном царстве Моргула – или, скорее, в любящих объятиях Матери, ведь кузина всегда почитала Семерых-Что-Един. Деймон сжал челюсть посильнее, руки сами собой сомкнулись на букете для Эйммы. Он не видел ничего и никого, только конкретный постамент в колумбарии. Потому, когда его побелевших костяшек коснулась нежная мягкая ладонь, он вздрогнул. Деймон моргнул и повернул голову к Рейнире, которая не смотрела на него, лишь туда, где покоилась ее мать. – Отдай мне, дядя, – тихо просит племянница. Деймон без раздумий разжимает кулаки, выпуская нежные цветы из своих цепких пальцев. Рейнира перехватывает букет и, оставляя своего дядю позади, подходит к урне Эйммы и тихо шепчет: – Здравствуй, мама. Это тяжело переносить. Его разум молит о пощаде, просит закрыть глаза, заткнуть уши, лишь бы не видеть, как потряхивает тонкую фигурку племянницы, лишь бы не слышать ее тихих всхлипов и интимного шепота. Слишком личное, слишком душевное, слишком, слишком… Но он держится. Не дает себе слабости, не разрешает себе показать ту бурю внутри. Лицо его нечитаемо, поза жесткая, почти солдатская, он знает, что в этот момент похож на дракона, готового броситься и перегрызть кому-нибудь глотку – Рейнис с самого детства говорила, что к нему нельзя подходить, когда он расстроен. Она была права. Но как же хотелось тогда маленькому мальчику побыть слабым в утешительных объятиях!.. Но объятий не было. Некому было утешать. Когда не стало мамы-Визерры, он даже не понял, что произошло. Когда не стало мамы-Алиссы, утешать надо было папу-Бейлона, чем Визерис и занимался, и Деймон оставался не у дел. Маленький мальчик десяти лет сам справлялся со своим первым горем, как умел. Когда не стало отца, он считался взрослым и, видимо, не таким достойным сострадания, как Визерис, который в глазах окружающих был родным сыном, в отличии от… И теперь, когда не стало Эйммы, было бы просто недостойным свинством быть эгоистом перед Рейнирой, девочкой, потерявшей мать. Потому он держится, и будет держаться. Даже если мир будет трещать по швам, он не даст слабину. Нельзя. Иначе мир развалится окончательно. Рейнира отходит от матери, не глядя на Деймона. Тихое «я подожду тебя на выходе» было знаком, что теперь его черед. Он кивнул племяннице и сам подошел на дрожащих ногах. Что ему сказать? – Хей, Эйм… – он прочистил горло, опустив взгляд, – Это я, Дей. Кажется, это первый раз за, сколько, восемь лет, как мы с тобой виделись в последний раз. Наверное, стоит извиниться, да? Я бы хотел увидеть тебя раньше. До того, как… Ну, вернее, перед тем… В смысле, пока ты… Ах, ты все равно понимаешь. Он молчит некоторое время, собираясь с мыслями. – Знаешь, Рейнира теперь живет со мной. Я думаю, это к лучшему для нее. И для меня, по правде сказать. Пока она не приехала, я не знал, что был так одинок. Я, честно, больше понимаю тебя, когда ты сказала мне, что устала быть окруженной людьми и быть в одиночестве. Я даже не знал, что я устал, веришь? Но это неважно, Эйм. Я… – вздох. – Я позабочусь о ней. Я буду лучше Визериса. Не то чтобы это было великой задачей, но все же… Я буду стараться. Ради нее. И ради тебя. Он замолкает, не зная, что еще сказать. – Мы будем тебя навещать, я думаю. Чаще, чем раньше. Если мы смогли сделать это сейчас, то и в будущем сможем. А пока отдыхай. – И с этими словами он разворачивается и на негнущихся ногах выходит из колумбария, где похоронена Эймма. Рейнира ждет его недалеко от входа спиной к нему. Деймон подходит к ней, стараясь шагать шумно, чтобы не напугать, но племянница все равно вздрагивает, когда он касается ее плеча. – Я возьму вторую часть цветов. Ты можешь пойти со мной, если хочешь. – Рейнира кивает в ответ, соглашаясь без раздумий.

***

Визерра Таргариен не меняла своей фамилии, никогда официально не выходила замуж и была дочерью Джейхейриса и Алисанны, а значит, и покоилась вместе с ними. Как и Бейлон и Алисса Таргариены соответственно. Для родителей Деймон купил синие розы: Алисса любила эти уникальные северные цветы, и Бейлон частенько их дарил, хотя стоили они, конечно, баснословных денег. Матери же он каждый раз привозил что-то новенькое. Он не знал, какие цветы любила Визерра, а потому это было своеобразной игрой, какие цветы выбрать в этот раз. Сегодня в его руках были ирисы, которые выбрала Рейнира. Он разрывался между ирисами и тюльпанами, и племянница предложила свою помощь. «У нее тоже были фиолетовые глаза, как у всех Таргариенов. Пусть это будут ирисы» – сказала она. Деймон лишь согласился. – Я никогда не приходил сюда с кем-либо. Всегда один, – признался Деймон, когда они вошли в старую усыпальницу. Он мог видеть воистину древние урны в этом зале, но он никогда не заострял на них должного внимания. Деймону всегда хотелось отсюда сбежать поскорее, но всегда хотелось отдать должное людям, которым он обязан всем, потому он никогда не глазел по сторонам, лишь делал то, что должен, и выметался поскорее. – Я никогда не приходила сюда. Вообще. Мама не считала меня достаточно взрослой, отец не считал меня достаточно смышленой. Да и сам он редко здесь был, особенно, когда вы поругались. – тихо объясняла Рейнира, словно извиняясь перед многочисленными родственниками за то, что не посещала их. – Теперь ты здесь, и ты со мной, – Деймон остановился у постамента Алиссы и Бейлона и оглянулся на племянницу, – хочешь возложить цветы, принцесса? Она улыбнулась этому прозвищу. Синие розы уже были в ее руках, и Рейнира немного несмело направилась к урнам своих бабушки и дедушки. Они стояли вместе, даже урны их были выполнены так, чтобы дополнять друг друга: две половинки единого целого, вместе они образовывали драконье яйцо, как на исторических гобеленах. – Привет, – тихо прошептала Рейнира. Она дрожащими руками возложила цветы и обтерла руки о джинсы, волнуясь, и повернула голову к Деймону с растерянным видом: – Что я должна сказать? – Все, что хочешь им рассказать. – просто ответил он. Рейнира кивнула и обернулась обратно. Деймон отошел немного назад, давая племяннице время и уединение на разговор с предками, а сам тем временем нашел взглядом урну матери. Он думал тоскливо, как бы сложилась его жизнь, будь она жива? Каким бы он был человеком под ее рукой? Визерра, говорят, была яркой и жесткой, никогда не лезла за словом в карман и владела им, как мечом. Деймон верил в это, если честно. Мама Алисса говорила ему, что Визерра порой могла ругаться так красочно, что она невольно завидовала своей сестре, и хотя сама была не робкого десятка, словом так не владела. Это был маленький элемент гордости для Деймона, когда он был вредным шкодным пацаном, разбивавшим свои коленки и чужие носы на улицах Королевской Гавани, раздавая пиздюли направо и налево без разбору. Был бы он таким же, как Визерра? Стал бы поэтом, как была мать? Или верхом его поэзии было бы «ебало свое стяни обратно», как это случается сейчас? Он бы жил на Драконьем Камне или на материке? В Вестеросе или в Эссосе? В Вольных городах? В городах Залива Драконов? Путешествовал бы он до Края Теней? Отправился бы за Стену, посмотреть, что там осталось? Поплыл бы на Запад? – Дядя? – голос Рейниры звонко разбил тишину, и Деймон вырвался из мыслей. Сегодня именно племянница не дает ему окончательно потеряться в этой меланхолии, и он благодарен ей за это, если честно. Деймон обратил свой взгляд на Рейниру, смотрящей на него своими ясными глазами. Тысяча вопросов мелькает в ее аметистах, но задает она лишь один: – Ты в порядке? Вопрос озадачивает. Деймон сначала хмурится недоуменно, и порывается ляпнуть «да», но что-то останавливает его. Он знает, что Рейнира не поведется на его ответ, раз спросила этого. Но зачем она спросила? Когда его в последний раз спрашивали, в порядке ли он? – Скоро буду, – отвечает он после некоторого молчания. Это и правда, и нет: он действительно скоро придет в себя, но вряд ли это можно будет назвать порядком. Рейнира вглядывается в его глаза, аметистовый против фиолетового, она цепляется за его душу, впиваясь когтями в его секреты, пытаясь вытащить их наружу, и кивает. Деймон не знает, что Рейнира там нашла. Хотел бы он? Наверное, да. Она отходит, и Деймон занимает ее место перед урнами родителей. Он ничего им не говорит, кроме приветствия. Лишь вздыхает тихо и надолго упирается лбом в постамент, на котором лежат цветы. – Avy jorrāelan, – шепчет им напоследок, и направляется к матери, словно в трансе. Он с запозданием отмечает, что Рейнира следует за ним, но остается на почтительном расстоянии. Деймон кладет ирисы Визерре и здоровается. Говорит, что цветы выбирала ее внучатая племянница Рейнира. Рассказывает, что она теперь живет с ним, что у нее тоже есть собака и что Караксес рад такой компании. Что в целом в его жизни все по-прежнему и просит за него не волноваться (хотя, в глубине души он надеется, что она волнуется за него), что порвал с Мисарией и не жалеет, что Визерис мудак и что Эйммы не стало. Просит приглядеть за ней, если мама может. Шепчет, что любит ее и что выпьет за нее сегодня обязательно. Дорнийское красное, как она любила. – Ты хочешь поздороваться, Рейнира? – тихо спрашивает Деймон, не оборачиваясь. Ответом ему были аккуратные шаги и рука, легшая на плечо. Он кивнул и отошел в сторону, давая Рейнире ее время с его матерью. Он не слышит, что она говорит, и изо всех сил старается не слушать. Когда племянница подходит к Деймону, он берет ее ладонь в свою и, крепко сжав, словно нуждаясь в ее живом присутствии, ведет к выходу. Он оглянулся напоследок у самого выхода, мысленно прощаясь со всеми.

***

Они расположились на том черном пляже за полем пеплоцветов, которое встретили на пути. Оба не думали долго, куда поехать после семейного склепа, и, пожалуй, это идеальное место. Деймон разлил колу по походным стаканам, которые держала Рейнира – у него был набор походной посуды, который несколько лет назад подарил ему Корлис и который Деймон поначалу решительно не понял (потому что на кой хуй ему это надо, если он не ходит в походы и не устраивает пикников?), но со временем подарок был оценен по достоинству. На походных же тарелках расположились по сэндвичу с копченой индейкой и по клубничному тарту со взбитыми сливками. – Ты не рассказал, почему клубничные тарты, дядя, – спросила Рейнира, когда с приготовлениями было покончено и он уселся рядом. – Потому что Визерра очень любила клубнику и дорнийское красное. Я не могу прибухивать, когда за рулем, поэтому я взял за традицию съедать что-то клубничное, глядя на что-то живописное, а дома выпивать бокальчик ее любимого вина. Если хочешь, я тебе тоже налью. – Надеюсь, только один бокал? – в шутку уточнила племянница. – Это может быть даже один глоток, принцесса, – так же в тон ответил он. – Теперь рассказывай, что это за сочетание из детской мечты, кола с сэндвичами. – О, это просто. Мама любила сэндвичи с копченой индейкой, а я любила запивать их колой. Так мы и делали с ней, когда были вдвоем. Я подумала, это лучше, чем торт сегодня, учитывая… все обстоятельства. – Пожалуй, да. Но теперь я думаю, что ни разу не ел торт на день рождения мамы Визерры. – Ты все время называешь ее мамой… – Конечно, называю. Она ведь моя мать. – Да, но и бабушку Алиссу ты называешь мамой. – Ну да, она мне тоже мама. Схуяли мне не называть кого-то из них «мамой»? – Нисхуя. Просто… как это уживается в тебе? Я имею в виду… – Это просто есть, Рейнира, – мягко перебивает Деймон, взяв ее за руку и поглаживая костяшки большим пальцем. Он чувствовал, как она напряглась, словно спрашивала что-то оскорбительное, но он знал, что обидеть его было последним, что она хотела. – Визерра моя мама, потому что родила меня и растила первые месяцы, пока ее не стало. В том не было ее вины, она не бросала меня специально. Она просто умерла. И мама Алисса и отец взяли меня. Они также мои родители. Как я могу их делить? Они дали мне ту жизнь, которой я живу. Было бы блядством исключить кого-то из этого замечательного уравнения по имени «Деймон Таргариен». Рейнира на редкость скромно кивает в ответ, смущенная собственным интересом. Деймон отпускает ее руку и кладет ладонь на ее лицо, поворачивая к себе. Племянница явно не ожидала такого, он видит это по раскрытым от удивления глазам и порозовевшим щекам. Он чувствует, как она напрягается, и первый его порыв – отпустить ее. Но он хочет, чтобы она восприняла его слова правильно, а потому сопротивляется и ей, и себе: – В твоем вопросе и твоем интересе нет ничего стыдного, плохого или неправильного, принцесса. Если у тебя есть какой-то вопрос, ты вольна его спросить. Если у тебя есть нужда, ты можешь попросить. Если ты хочешь что-то сказать, ты говоришь. Ты не скрываешься от меня и не таишься. Ты говоришь со мной свободно. Ты понимаешь, принцесса? Ее ресницы трепещут под его взглядом. Он видит ту мягкость и робость в ее взгляде, ту девичью чистоту, которая, несмотря на ее яркий и твердый характер и прожитые трудности, еще жива в ней. Рейнира кивает, и Деймон отпускает ее лицо. Руку, касавшуюся мягкой кожи, слегка покалывает. Деймон прочищает горло и берет в свои руки стакан с колой. – За Эймму и Визерру? – За Эймму и Визерру, – с легкой заминкой отвечает Рейнира. Они не чокаются. Они едят и говорят обо всем и ни о чем, вспоминают своих матерей и смеются над забавными случаями из их жизней. Они остаются так, даже когда еда заканчивается. Только когда начинает вечереть и холодный ветер усиливается, они собираются и садятся в машину. Они еще не готовы ехать домой, где их ждут собаки и вино позже вечером, не готовы тащить обратно тяжесть прожитого дня. В машине же Рейнира говорит об этом. – Я соболезную тебе, Деймон. Соболезную с годовщиной смерти твоей матери. Что-то внутри него ломается. Разбивается осколками внутрь, впивается в сердце, заставляя его кровоточить. Он закрывает глаза и долго не отвечает. Но когда находит нужные слова, он может смотреть только на свои сжавшиеся в кулаки руки. – Спасибо Рейнира. Не уверен, как лучше это сказать, но… я тоже соболезную. С днем рождения твоей матери, которое нельзя отпраздновать вместе с ней. Ответа долго нет. Деймон отводит взгляд от своих рук и видит, как Рейнира смотрит на него. Ее взгляд яснее, чем был утром – яснее, чем его собственный. Она смотрит ему в глаза, когда наконец говорит: – И тебе спасибо. Они долг вглядываются друг в друга, пока Деймон не кивает ей и заводит мотор. Уже на полпути до дома он осознает. «Деймон». Она сказала «Деймон». Она впервые назвала его по имени.