III. Разговор со звёздами

      Месяц пролетел почти незаметно.       Почти…       Юнона отчаянно цеплялась за уроки, домашние задания и любую возможность побыть наедине с собой в пропитанном сыростью и ядом подземелье Слизерина. Местечко, конечно, на любителя, но даже в нём было некоторое очарование, и имя ему – тишина. Младшая из Селвинов буквально превратилась в затворницу, сведя общение с внешним миром до вынужденной необходимости. Примерно так же начал поступать и Годрик, вот только его мотивы резко отличались от мотивов Юноны – парень действительно к чему-то готовился, но вдаваться в подробности не спешил. Особенно демонстративно секреты обходили стороной Амелию, которая по итогу всей пьесы оказалась брошена один на один со своими сногсшибательными планами на крайний год обучения. Пожалуй, она слишком романтизировала выпускной курс и хотела прожить его на всю катушку, но не нашла в друзьях должной поддержки, пусть и умела заражать энтузиазмом всех вокруг. Что касалось Аббота, он продолжал хранить угрюмое молчание и всем своим видом выражал крайнюю степень озабоченности будущим. О причинах, вынудивших его поменять все планы на экзамены и превратиться в тень себя самого, он обещал обязательно рассказать, когда придет время. Юнона же предпочитала спихивать свою наигранную занятость на чрезмерно сложную, но очень важную подготовку к стажировке в госпитале св. Мунго. На самом деле, она лукавила лишь на треть, ведь родители позволили ей стать целителем, а это едва ли первое самостоятельное решение в жизни Юноны, на которое она не приняла отказ или убийственную критику со стороны матушки. Остальную часть своих оправданий можно было смело спихнуть на страх лишний раз сталкиваться с Блэком где бы то ни было. Порой Юноне казалось, что он её преследовал, потому как постоянно оказывался в поле зрения девушки, пойди она даже в библиотеку. В библиотеку, чёрт подери! Вот уж в таком месте, казалось бы, застать Сириуса невозможно, но он всё равно умудрялся удивить Юнону своими явками на свидания с книжками. Или с кем-то другим…       Может, она себе надумала? Может, это просто случайность, и Блэк решил, наконец, взяться за ум?       Глупости. Джеймс бы ему не простил.       Юнона захлопнула увесистый фолиант по зельеварению, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. В библиотеке стало душно. Стеллажи, прежде казавшиеся надежной крепостью, теперь напоминали частокол, за которым невозможно спрятаться.       Она уже собиралась уйти, когда заметила, что Годрик, сидевший за соседним столом, занят чем-то явно не академическим. Его палочка — длинная, из выбеленного дерева — едва касалась поверхности стола, вычерчивая линии, которые не светились привычным мягким светом. Они словно въедались в темное дерево, оставляя после себя рваные, сухие следы, похожие на карту тайных ходов, которые постоянно менялись.       — Годрик, — прошептала Юнона, подавшись вперед. — Что ты делаешь?       Аббот вздрогнул. Резко, почти болезненно, словно из него выбили весь воздух. Палочка выскользнула из пальцев, оставив на столе глубокую, пульсирующую царапину. Он мгновенно накрыл её рукавом, озираясь по сторонам с тем самым выражением, которое Юнона видела только у загнанных в угол зверей. Его глаза — запавшие, с лихорадочно расширенными зрачками — на секунду встретились с её взглядом.       — Тебе здесь не место, Юна, — сказал он. Его голос звучал глухо, лишенный всякой эмоциональной окраски. — Уходи.       — В библиотеке? В школе? — Юнона нахмурилась. Её дар, привыкший к полынной горечи зелий, сейчас болезненно колол виски, реагируя на неровную, сбивчивую ауру друга. — Годрик, посмотри на себя. Ты почти не ешь, не спишь, а твои метки… они выглядят так, словно ты чертишь защитный контур против чего-то очень конкретного.       Аббот подался вперед. Его пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки.       — «Контур»? — он криво усмехнулся. — Если бы всё было так просто. Ты видишь нити прошлого, Юнона. Ты видишь эхо. Но ты слепа к тому, что происходит прямо под носом.       Он понизил голос до болезненного шепота:       — Моя семья никогда не была «фанатами истории», как любит шутить Амелия. Мать работает в отделе тайн, а отец мракоборец, и они по-настоящему взволнованы.       — Годрик, о чем ты?       — Я их подслушал. Кто-то вынуждал родителей сотрудничать. Точно не знаю, кто и с кем, но совершенно уверен, что речь шла не об открытии новой лавки сладостей в Косом.       — Продолжай.       — Назревает что-то страшное, и на многих волшебников происходит давление, понимаешь? Чем влиятельнее человек, тем сильнее на него наседают, а я хочу быть готовым.       — Это защитные руны?       — Да. Тебе бы тоже не помешало им обучиться.       — Почему ты мне это говоришь? — спросила она, чувствуя, как немеют руки.       — Потому что твоя семья — следующая, — он схватил сумку, его движения были рваными. — Твой отец — судья Визенгамота. Если ты не перестанешь прятаться за пеленой зелий, ты даже не заметишь, как к тебе в гостиную придет некий тёмный маг, чтобы «предложить» верность их делу. Что-то мне подсказывает, что к отказам такие ребята не привыкли.       Он бросился прочь между стеллажей, не оглядываясь. Юнона осталась стоять, и тишина библиотеки теперь казалась ей удушливой.       — Ты выглядишь так, будто увидела привидение, Селвин, — раздался за спиной отчетливый, небрежный голос Сириуса.       Она обернулась. Блэк стоял, привалившись к стеллажу, и его взгляд был прикован к столу, где дымилась отметина Годрика. В его глазах больше не было привычной насмешки — там горело холодное, осознанное понимание. Похоже, он тоже знал: война уже идет, и она началась не на полях сражений, а в коридорах, где каждый день решается, кто перейдет на сторону тьмы.       Юнона медленно, стараясь не выдать дрожь в пальцах, накрыла ладонью то самое место на дубовой поверхности. Она чувствовала, как внутри нее, под воздействием остатков утреннего зелья, ворочается подавленный дар — ему не терпелось вырваться наружу, чтобы прочитать «след», оставленный Абботом.       — Что тебе нужно, Блэк? — голос Юноны прозвучал суше, чем она планировала, но, по крайней мере, в нем не было паники.       Сириус перевел на нее взгляд. В полумраке библиотеки его глаза казались особенно темными. На мгновение показалось, что он собирается сказать что-то колкое, как обычно, но он лишь чуть прищурился.       — «Нужно»? — повторил он, отталкиваясь от стеллажа. Он подошел ближе, и Юнона невольно втянула голову в плечи. Он пах осенью и чем-то острым, металлическим. — Я просто проходил мимо. И увидел, как наш «историк» сбежал от тебя так, будто у него под мантией закипел котел с Адским пламенем.       — У Годрика свои странности, — отрезала она, пытаясь собрать свои вещи в сумку. — Тебе-то что?       Сириус резко подался вперед, упершись руками в стол по обе стороны от Юноны, запирая ее в узком пространстве. Это было до боли знакомое движение — когда-то, давным-давно, оно означало близость, обещание, защиту. Теперь оно ощущалось как допрос.       — Странности? — он усмехнулся, но улыбка не затронула его глаз. — Селвин, ты слепая, если думаешь, что я не заметил, что творится с Абботом. И с тобой.        — Ты много о себе возомнил, Сириус, — она подняла на него взгляд, заставляя себя не отводить глаза. — Если ты пришел сюда, чтобы упражняться в остроумии, то я не лучшая мишень. Иди к своей… Агате.       При упоминании имени его подружки в уголках глаз Сириуса что-то дернулось. Он на секунду замолчал, и в этой тишине Юнона отчетливо услышала, как бьется её собственное сердце — глухо, тяжело.       — Агата — это просто Агата, — сказал он внезапно глухим голосом. — А вот то, что оставляет на столах твой дружок-Аббот — это не «странности».       Юнона замерла. Её пальцы, все еще прижатые к столу, ощутили, как дерево под ними на мгновение завибрировало.       — Не лезь не в своё дело — тихо протянула она, чувствуя, как внутри рушится привычная броня.       Сириус склонился ниже. Его дыхание коснулось ее волос, в которых все еще была заплетена та самая золотая лента. Он был так близко, что Юнона видела каждую черточку на его лице — усталость, спрятанную за привычной дерзостью, и что-то еще, что она боялась назвать надеждой.       — Я не хочу, чтобы ты попала в беду, — он резко выпрямился, возвращая себе привычную маску небрежной самоуверенности. — Брось свое зелье, Селвин. Если ты собираешься выжить, тебе нужно видеть, что происходит на самом деле.       Он развернулся и пошел прочь по узкому проходу между книжными шкафами, даже не оглянувшись.       Юнона осталась сидеть, глядя в его удаляющуюся спину. В голове пульсировала мысль, от которой становилось страшно: Сириус Блэк, «гриффиндорский хулиган», только что дал ей самый дельный совет за последние три года. Но воспользуется ли она им?       Точно не сегодня.       Голову в очередной раз стали наполнять воспоминания. Очень далёкие, но до сих пор тёплые. Юнона часто возвращалась мыслями на свой первый курс, когда всё ещё не было таким сложным.

***

      Когда-то правила казались Юноне незыблемыми, а наказание — концом света. Она оказалась втянута в авантюру совершенно случайно, просто потому что не успела вовремя уйти из коридора, когда из-за поворота вылетели Джеймс и Сириус, преследуемые Филчем.       — Селвин! — выдохнул Сириус, хватая её за руку. — Стой здесь и делай вид, что ты… ну, я не знаю, что ты тут делаешь?!       — Читаю! — в панике выпалила Юнона, прижимая к груди учебник по истории магии.       Через секунду из-за угла показался Филч со своим котом. Юнона никогда не умела врать — её голос дрожал, а ладони моментально стали ледяными. Но когда смотритель прорычал: «Что вы здесь делаете в столь поздний час?», она, сама от себя не ожидая, вдруг выпалила то, чему научилась дома, в кругу своих холодных и безупречных родителей:       — Я провожу дополнительное занятие по истории для этих двоих, мистер Филч. Профессор Бинс был… крайне обеспокоен их успеваемостью.       Джеймс и Сириус, стоявшие за её спиной, синхронно открыли рты от изумления. У Филча от такой наглости даже глаз дернулся. Он переводил взгляд с её невозмутимого, бледного лица на ошарашенных гриффиндорцев.       — Дополнительное занятие? В полночь? У Астрономической башни? — прошипел смотритель, не веря ни единому слову.       — Мы не успели обсудить реформу тринадцатого века, — твердо добавила Юнона, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Если у вас есть вопросы, я могу составить отчет для декана Слизерина.       Филч, который боялся связываться с Селвинами, недовольно сплюнул, развернулся и ушел, пробурчав что-то о «выскочках из благородных семей».       Когда шаги стихли, Юнона осела на пол, судорожно вдыхая воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем коридоре.       — Ты… — Джеймс посмотрел на неё так, будто она только что создала философский камень. — Ты только что спасла нас от отработки на неделю!       Сириус опустился рядом с ней на корточки. В его глазах больше не было привычного озорного блеска — только странное, тихое удивление. Он осторожно коснулся её плеча, и это прикосновение обожгло не хуже, чем зелье.       — Зачем ты это сделала? — тихо спросил он. — Ты же могла просто уйти. Ты ненавидишь нарушать правила.       Юнона посмотрела на свои дрожащие руки. Она не знала, почему. Может, потому что впервые за все время в школе кто-то посмотрел на неё не как на «младшую Селвин», а как на соучастницу?       — Филча я недолюбливаю больше.       Сириус рассмеялся — тихо, тепло, совершенно не так, как он смеялся над проказами Джеймса.       — Знаешь, Селвин, — сказал он, помогая ей подняться, — с таким талантом к вранью тебе точно не место на Слизерине.       В ту ночь, провожая её до лестниц подземелий, он не шутил. Он был необычно серьезен, и Юнона впервые почувствовала, что за этой дружбой, за этими «Мародерами», стоит нечто большее, чем просто хулиганство. Что-то, за что они были готовы стоять друг за друга горой. И в тот момент она захотела стать частью этого круга. Она ещё не знала, что этот риск станет первым шагом к тому, чтобы разрушить её собственную стену.

***

      Скрываться от друзей и дальше, особенно теперь, когда благодаря Годрику и его зловещим словам совсем не спится по ночам, был не вариант. Юнона твердо решила следующим утром вовремя прийти за завтрак в большой зал и задержаться там для спокойного общения с Боунс и Абботом. Кажется, им давно пора спланировать совместную вылазку –  всё-таки Амелия права: это их последний год.       В этот раз Хогсмид встретил их не гнетущей тишиной, а удивительно ярким, почти осязаемым покоем. Осень окончательно вступила в свои права: деревья пожелтели, воздух стал сухим и пах печеными яблоками, а в небе, чистом и высоком, не было ни единого намека на грозовые тучи. Патрулей не было — Министерство, видимо, решило, что в стенах замка студентам безопасно, и оставило деревню на откуп самим подросткам.       Амелия сияла. Для неё этот день был маленьким праздником, возможностью хоть на пару часов забыть о гнетущей атмосфере выпускного класса и просто побыть собой.       — «Три метлы»! — провозгласила она, едва они пересекли границу деревни. — Если мы сегодня не закажем по две кружки пива с двойной порцией сливок, я официально объявлю этот год провальным.       Годрик лишь усмехнулся. В его движениях исчезла лихорадочная спешка, сменившись степенностью, которая была ему несвойственна. Он даже позволил себе немного расслабиться, засунув руки в глубокие карманы мантии. Юнона, идущая чуть позади, делала глубокие вдохи, впуская в легкие прохладный деревенский воздух, свободный от запаха сырости подземелий.       В пабе было шумно и тепло. Места у камина, разумеется, были заняты, поэтому они устроились за небольшим круглым столиком у окна, из которого открывался вид на мощеную улицу.       — Знаете, — Амелия придвинула к себе кружку с пышной пенной шапкой и с наслаждением отпила, — иногда мне кажется, что мы просто дети, которые играют в слишком серьезные игры. Посмотрите вокруг: кто-то смеется, кто-то договаривается о свидании… Почему мы не можем быть такими же?       Юнона обхватила теплую кружку обеими руками. Полынная горечь зелья, принятого утром, притупляла остроту её восприятия, позволяя ей не видеть «нитей» и не слышать чужих тревог. Здесь, в шуме паба, это было спасением. Она чувствовала себя почти нормальной.       — Потому что мы выбрали не тот факультет, Амелия, — пошутил Годрик, отламывая кусочек соленого печенья. — На Слизерине «быть как все» — это диагноз.       — К черту факультеты, — Юнона впервые за день искренне улыбнулась. — Давайте просто договоримся: сегодня никакого Хогвартса. Никаких «серьезных разговоров», никаких планов на будущее и никаких тайн. Только пиво.       Друзья переглянулись и, словно по молчаливому согласию, дружно чокнулись кружками. На пару часов реальность отступила. Амелия без умолку рассказывала о глупом случае в библиотеке, когда первокурсник перепутал зелье для волос с клеем для пергамента; Годрик травил байки о своем старшем брате, который когда-то пытался научить летать домашних гусей.       Юнона наблюдала за ними, слушая их смех, и чувствовала странную, звенящую легкость. Ей не нужно было ничего анализировать, не нужно было пытаться заглянуть за горизонт. Она просто сидела в «Трех метлах», пила сливочное пиво, и в этот момент казалось, что мир — это всего лишь уютный паб с деревянными столами, а впереди у них — бесконечное количество таких вот мирных вечеров.       В какой-то момент, подняв глаза, она мельком заметила за соседним столиком Сириуса. Он был не один — с Джеймсом и Ремусом. Они о чем-то громко спорили, и Сириус, откинувшись на спинку стула, заливисто смеялся, глядя на что-то в руках у Джеймса.       Он был здесь, совсем рядом, живой, шумный, настоящий. Он не смотрел на неё, не пытался подойти, не «преследовал». Он просто жил свою жизнь. Юнона отвела взгляд, сделала еще глоток пива и повернулась обратно к Амелии. Сегодня она не хотела думать ни о нитях, ни о проклятиях, ни о том, что когда-то они были частью одной истории.       Сегодня был просто день, когда они были просто друзьями. И этого было достаточно.       В «Трех метлах» стоял уютный гул: здесь, вдали от школьных коридоров, даже самые серьезные студенты позволяли себе расслабиться. Когда дверь с тихим звоном открылась, пропуская Лили Эванс, в пабе стало лишь чуточку светлее. Лили с улыбкой оглядела зал, и, заметив Юнону с друзьями, помахала им рукой.       Она подошла к столу Мародёров и опустилась на свободный стул рядом с Джеймсом, который тут же подвинулся, чтобы освободить ей больше места.       — Привет, ребята! — весело воскликнула она, заправляя выбившуюся рыжую прядь за ухо. — Ого, кажется, сегодня сливочное пиво здесь особенно пенистое. Сириус, скажи, что это правда, а то я уже полчаса мечтаю о кружке.       Сириус, чья маска вечного «бунтаря» на секунду сползла, широко улыбнулся — искренне и тепло.       — Лучше, чем обычно, Лилс. Мы как раз обсуждали, не заказать ли еще.       — Вы, я надеюсь, не обсуждаете опять планы по захвату школы? — с шутливым упреком спросила Эванс, принимая кружку от подошедшего Джеймса. — А то профессора начинают переживать, почему в учительской перестали пропадать леденцы.       — Мы обсуждали куда более важные вещи: например, стоит ли нам на выпускном организовать фейерверк, который будет видно даже из Лондона.       — О, это как раз в вашем духе! — рассмеялась Лили. — Главное — не разнесите Большой зал до того, как мы сдадим все экзамены.       Юнона чувствовала, как полынный привкус зелья сегодня на удивление не давит, а лишь создает комфортную дистанцию, позволяя ей просто наблюдать за этим светлым моментом. Кстати, интересно, как там Северус поживает? Его почти не видно даже в подземельях Слизерина.

***

      Юнона тогда ещё не знала, как опасно заходить вглубь библиотеки после отбоя, но магия древних книг тянула её сильнее, чем страх перед Филчем. Она нашла укромный уголок, где книги стояли в такой тесноте, что воздух там казался густым от пыли и застоявшихся чар.       Она не услышала шагов, только резкий шепот.        — Если ты перевернешь страницу так грубо, она рассыплется в труху, Селвин.       Юнона вздрогнула, едва не выронив фолиант. Из-за стеллажа, склонившись над старым чертежом, вышли двое. Девочка с волосами цвета осеннего пламени и мальчик с сальными, вечно падающими на глаза волосами. Лили Эванс и Северус Снейп. Они выглядели как странная пара — она сияла, он казался призраком, — но их объединяла одна общая страсть: жажда знаний.       Юнона, сжавшись, приготовилась к насмешкам — слизеринцы и гриффиндорцы в то время уже начали «холодную войну». Но Лили лишь поправила сумку и с искренним любопытством посмотрела на книгу в руках Юноны.       — Это книга о бытовых чарах домонгольского периода? — спросила Эванс. — Я искала её весь вечер. Сев сказал, что она должна быть здесь.       Северус, который до этого буравил Юнону подозрительным, почти враждебным взглядом, едва заметно кивнул. Его губы были сжаты в тонкую линию.       — Ты с первого курса Слизерина, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Селвин. Я видел, как ты пересаживала мандрагору. У тебя необычный метод работы с корнями.       Юнона опешила. Её никто никогда не хвалил, тем более — гриффиндорка и «странный слизеринец». Она робко кивнула.       — Мне показалось, что растение… чувствует мою неуверенность. Поэтому я решила действовать мягче.       Лили улыбнулась — так тепло, что Юнона на секунду забыла, что они должны быть врагами.       — Это самое разумное, что я слышала о травологии за весь месяц! — воскликнула Лили. — Мы с Севом как раз обсуждаем, почему преподаватели так усложняют простейшие формулы. Хочешь… хочешь посмотреть наши записи?       Следующий час пролетел как одно мгновение. В ту ночь Юнона узнала, что Северус Снейп обладает невероятным умом, запертым в оболочку угрюмости и озлобленности, а Лили Эванс — это вулкан, который хочет познать устройство этого мира до последнего винтика.       Они не обсуждали факультеты. Они не говорили о Блэке или других «Мародерах». Они сидели на полу библиотеки, освещая страницы одной палочкой, и Юнона впервые почувствовала, что здесь, в этом узком проходе между книжными полками, она — не «младшая Селвин», не «проклятая наследница». Она — просто ученица, такая же, как они.       Когда пришло время расходиться, Северус внезапно остановил её у самого выхода.       — Ты слишком часто смотришь в одну точку, Селвин, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Если ты ищешь скрытые смыслы в учебниках, делай это осторожнее.

***

      Многое изменилось с того времени. Теперь Снейпа было невозможно застать рядом с Лили, а ведь они были не разлей вода – словно две половинки: ин и ян. Тем не менее, каждый в школе знал, почему их дружба затрещала по швам, а потом и вовсе сошла на «нет». Северусу бы стоило научиться разбираться в людях и держать язык за зубами. Скорее всего дерзости и особой философии его научили новые друзья – антидот Мародёров – тройка парней со Слизерина: Розье, Эйвери и Мальсибер. Уж от этих можно было нахвататься дерьма – Селвин их слишком хорошо знала. Всё дело опять же в дружбе между чистокровными семьями, чьи дети с пеленок были знакомы и оказались вынуждены общаться на радость матушек. Хорошо хоть в школе не надо притворяться и играть в приличия.       От этих склизких воспоминаний Юнону передёрнуло, но она быстро отмела их в сторону.       Атмосфера за столиком оставалась уютной, но Юнона заметила, как Амелия вдруг замолчала на полуслове, её взгляд метнулся куда-то к дверям. Годрик тоже замер, а через секунду в пабе стало чуть тише, хотя музыка и общий гомон никуда не делись.       В «Три метлы» вошла Агата Лоуренс. Она была одета в безупречную мантию, сшитую на заказ, а её соломенные волосы — такие же светлые, как у Амелии, но уложенные в идеальную прическу — блестели в свете ламп. Она не шла, она словно плыла сквозь толпу, и многие студенты невольно расступались.       Юнона почувствовала, как полынная пелена внутри неё вдруг стала неприятно вибрировать. Она видела, как Агата безошибочно направилась к столику Мародеров.       — Привет, мальчики, — её голос прозвучал звонко, перекрывая шум паба. — И Лили, конечно.       Сириус, который только что смеялся над шуткой Джеймса, мгновенно преобразился. Его улыбка стала более мягкой, почти вежливой, но в ней не было той искренности, которую Юнона видела пять минут назад. Он поднялся, чтобы уступить ей место, и Агата, небрежно коснувшись его плеча, опустилась на стул рядом.       — Сириус, ну наконец-то, — она что-то прошептала ему на ухо, и Сириус, слегка наклонившись к ней, ответил что-то, от чего Агата рассмеялась — тонко, как хрусталь.       Юнона впилась пальцами в свою кружку. Ей не было больно — зелье старательно глушило это чувство, превращая его в тупую, ноющую тяжесть. Но ей было невыносимо смотреть на то, как легко он вписывается в этот образ «идеальной пары». Как он подыгрывает ей, как поправляет воротник её мантии, словно это было самым важным делом в мире.       — Знаешь, — тихо заметила Амелия, — она неплохая, если узнать поближе. Она из хорошего рода, учится на отлично…       — Она пустышка, — отрезал Годрик, не поднимая глаз от своей кружки. — Ты же видишь, Амелия. Она — часть «декораций». Такая же, как и все те, кто сейчас так старательно делает вид, что войны не существует.       Юнона молчала. Она видела, как Сириус вдруг перестал улыбаться. Его взгляд скользнул по залу и остановился на ней. На долю секунды — всего лишь на миг — его маска рухнула. В его глазах отразилась такая тоска и такая неприкрытая усталость, что Юнона едва не вздрогнула. Он смотрел на неё, сидящую в полутени, с кружкой дешевого сливочного пива, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех разговорах, которые они вели за последние годы.       Агата что-то спросила его, потянула за рукав, требуя внимания, и Сириус снова «включился». Он повернулся к ней, снова улыбнулся, но Юнона знала: эта улыбка не для него самого.       — Юна, — Амелия осторожно коснулась её локтя. — Может, уйдем? Нам пора возвращаться, пока не начались проверки на входе.       Юнона кивнула, хотя внутри неё всё протестовало. Она хотела встать, подойти к ним и увидеть своими глазами — не через зелье, не через страх, не через обиду — что именно он пытается скрыть за этой идеальной картинкой.       — Да, — произнесла она, чувствуя, как горечь полыни окончательно заполняет горло. — Пойдем. Здесь стало слишком душно.       Когда они поднимались из-за стола, Юнона краем глаза заметила, что Сириус проводил её взглядом до самой двери. И в этот раз он даже не попытался притвориться, что занят своей спутницей. Он смотрел только на неё, и эта невидимая нить между ними, казалось, натянулась до предела, готовая лопнуть от одного неверного движения.

***

      Это был день, когда Хогвартс казался местом, где возможно всё, кроме разочарования. Юнона тогда еще не знала, как сильно отравляет жизнь полынная микстура, а Сириус еще не научился строить стены из сарказма и показного равнодушия.       Они оказались в библиотеке в тот час, когда даже мадам Пинс уходила ужинать. Юнона сидела на полу между стеллажами, пытаясь распутать заклинание, которое никак не поддавалось, а Сириус… Сириус просто искал приключений на свою голову, но наткнулся на неё.       Он не ушел, хотя по правилам должен был отправиться в Большой зал. Вместо этого он опустился на ковер прямо напротив Юноны, скрестив ноги.       — Ты делаешь это неправильно, — заявил он, наблюдая за её тщетными попытками.       — О, конечно, — огрызнулась она, не поднимая глаз. — Эксперт по заклинаниям снизошел до меня.       — Юна, — он произнес её имя непривычно мягко, без тени насмешки. Он протянул руку и аккуратно коснулся кончика её палочки, заставляя Юнону замереть. Его пальцы были прохладными, а взгляд — таким глубоким и внимательным, что ей вдруг стало нечем дышать. — Ты слишком стараешься. Слишком много напряжения. Магия — это не то, что ты берешь силой. Это то, что ты отпускаешь.       Он накрыл её руку своей, направляя палочку. Его ладонь была горячей и сухой, и от этого простого касания по позвоночнику Юноны пробежала дрожь, которую она не могла списать на холод подземелий. Она чувствовала его — каждое биение его сердца, каждый вдох, его невольное любопытство.       — Попробуй еще раз. Со мной, — прошептал он, почти касаясь губами её виска.       Когда она произнесла заклинание, оно сработало идеально — ровно, чисто, красиво. Но Юнона почти не заметила результата. Всё её внимание было сосредоточено на том, как Сириус медленно переплел свои пальцы с её. Он не отстранился, когда заклинание погасло. Он продолжал смотреть на неё, и в его глазах, обычно серых и острых, отражалось удивление — словно он сам не ожидал, что эта «странная девочка со Слизерина» вызовет в нем такой отклик.       — Ты особенная, — сказал он, и в этом не было флирта. Это была констатация факта, которая прозвучала как клятва.       Он наклонился ближе, и она почувствовала запах его мантии — костер, морозный воздух и немного… чего-то неуловимого, что принадлежало только ему. Юнона затаила дыхание. В ту секунду между ними не было факультетов, семейных гербов и ожиданий старших. Были только двое детей, которые впервые осознали, что мир может быть не только опасным, но и пугающе прекрасным.       Сириус коснулся её щеки большим пальцем, стирая пятнышко чернил. Его взгляд на мгновение опустился на её губы, а потом снова вернулся к глазам — испуганный, осознанный, жадный.       — Если бы мы могли остаться здесь навсегда, — прошептал он.       Это был первый раз, когда она поняла: она не просто симпатизирует ему. Она была готова сделать что угодно, чтобы удержать этот момент, чтобы этот мальчик с мятежным сердцем смотрел только на неё.       Именно тогда, в тишине пустой библиотеки, зародилось то, что позже принесло им обоим столько боли. Но в ту ночь, среди книг и теней, это чувство казалось им единственным спасением во всей вселенной.  

***

      Дорога обратно в Хогвартс после такого вечера казалась Юноне прогулкой по зазеркалью. Свет от фонарей в Хогсмиде постепенно сменялся густой, осязаемой тьмой Запретного леса, но внутри неё всё ещё теплилось странное, почти забытое чувство покоя.       Она шла чуть поодаль от Амелии и Годрика, которые обсуждали детали ещё такого далёкого выпускного, их голоса сливались с шорохом опавшей листвы. Юнона кутала руки в рукава мантии и думала о Сириусе.       Его образ, как он сидел в «Трех метлах» — шумный, живой, окруженный друзьями, — врезался в память. Там, в пабе, всё казалось таким простым. Она смотрела на него и ловила себя на том, что ей вовсе не нужно применять дар, чтобы понять, что он чувствует. Ей достаточно было просто смотреть на то, как он смеется.       «Всё хорошо», — говорил его взгляд. И она, одурманенная полынью и теплом этого вечера, почти поверила в это.       Она вспомнила тот вечер в оранжерее, на четвертом курсе. Вспомнила его горячие пальцы на своей ладони, запах лакрицы и морозного воздуха. Вспомнила его просьбу — уехать, сбежать, оставить всё это позади. Тогда это казалось мальчишеской бравадой, сейчас — пророчеством, которое они оба побоялись исполнить.       Юнона замедлила шаг, глядя на темные силуэты башен Хогвартса, вырисовывающиеся на фоне усеянного звездами неба.       Были ли это чувства? Или просто болезненная привязанность к человеку, который когда-то первым увидел в ней живую душу? Она любила его — она наконец-то позволила себе признаться в этом в тишине своей головы. Она любила его дерзость, его невыносимую самоуверенность, его скрытую, почти болезненную потребность в том, чтобы кто-то другой — не Джеймс, не Агата, а именно она — понимал, что происходит у него внутри.       Но эта любовь была как её дар: прекрасная, если смотреть издалека, и смертельно опасная, если впустить её в себя. Она знала, что за эти чувства придется платить. Сириус принадлежал миру, который был ей чужд, миру, который требовал от него быть либо героем, либо предателем. У них не было «середины». У них не было их собственного поезда, увозящего их вдаль от всего этого.       «Если бы я перестала пить полынь…» — мысль кольнула её, но она тут же загнала её обратно.       Нет. Ей нельзя было чувствовать так сильно. Если она разрешит себе любить его по-настоящему, без фильтра, без этой спасительной горечи, она просто сгорит. Она знала это наверняка.       Юнона подняла глаза к звездам. Она шла в школу, в замок, который постепенно превращался в её клетку, но впервые за долгое время она не чувствовала страха. Была лишь тихая, глубокая печаль — прощание с той девочкой, которая когда-то в оранжерее верила, что обещания можно сдержать.       Сириус Блэк был для неё как далекая, невозможная звезда: на неё можно было смотреть, ею можно было восхищаться, но пытаться коснуться её — значило погибнуть в огне. И Юнона Селвин, привыкшая к холоду своих подземелий, выбрала остаться в тени, даже если это стоило ей сердца.

***

      В Запретном лесу бушевала ночная гроза, и даже толстые стены замка, казалось, вибрировали от ударов грома. В заброшенной оранжерее, куда почти никто не заглядывал, пахло мокрой землей, перепревшей листвой и озоном.       Юнона сидела на ящике с инвентарем, пытаясь при свете одной-единственной палочки расшифровать записи в старом дневнике, который она выменяла у одного из старшекурсников.       Дверь скрипнула. Юнона не обернулась — она знала, кто это. Только Сириус Блэк умел ходить так, будто всё пространство замка принадлежало ему по праву рождения.       — Ты опять здесь? — его голос был тихим, почти вкрадчивым. Он подошел со спины, и Юнона почувствовала, как от его промокшей мантии исходит холод. — Весь Гриффиндор сходит с ума в гостиной, празднуя победу в квиддиче, а ты тут, в компании плесени и пожелтевших страниц.       — Мне здесь спокойнее, — ответила она, не поднимая глаз.       Сириус хмыкнул, присел на корточки рядом с её ящиком и без спроса заглянул в дневник. Его темные волосы были мокрыми и прилипли ко лбу, а в серых глазах отражались вспышки молний, освещавшие оранжерею через разбитые стекла.       — Опять древние руны? — он коснулся пальцем края страницы, и его рука на мгновение задержалась рядом с её ладонью. — Ты когда-нибудь спишь, Селвин?       — Я учусь, Сириус. Не всем дано запоминать заклинания, просто прочитав их один раз на уроке.       Он тихо засмеялся. Этот смех был редким — настоящим, без тени бравады, которую он выставлял напоказ перед остальными. Сириус вытянул ноги и прислонился спиной к стене оранжереи, закрыв глаза.       — Знаешь, — начал он, глядя в потолок, где капли дождя барабанили по стеклу. — Джеймс сегодня спрашивал, почему я так часто пропадаю из гостиной. Он думает, что я встречаюсь с какой-нибудь девчонкой из Когтеврана.       — А ты? — Юнона закрыла книгу. В полумраке оранжереи, когда молния освещала его лицо, он казался удивительно уязвимым.       — А я просто прихожу сюда, чтобы не слышать их планов на жизнь, — Сириус повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд был долгим, почти изучающим. — Все они уже знают, кем станут. Джеймс — охотником на темных магов. Питер… ну, Питер просто будет рядом. А я…       Он замолчал, и Юнона отчетливо ощутила то самое «эхо» — в этот раз оно было мягким, как бархат, и пропитанным горечью. Он не договорил, но она поняла всё: он чувствовал себя чужим даже среди своих.       — Ты не обязан быть тем, кем они хотят тебя видеть, — тихо сказала она.       Сириус усмехнулся — криво, горько.       — В моей семье выбор — это роскошь, Юнона. А в моем доме… выбор — это предательство.       Он протянул руку и, прежде чем она успела отстраниться, осторожно поправил прядь волос, которая упала ей на лицо. Его пальцы были горячими, контрастируя с холодом оранжереи. Это было почти невесомое прикосновение — не романтическое, а какое-то до боли отчаянное.       — Пообещай мне одну вещь, — сказал он, почти не дыша.       — Какую?        — Что однажды, когда всё это… — он неопределенно махнул рукой в сторону замка, — …когда это всё закончится, ты просто сядешь в поезд и уедешь. Далеко отсюда. Туда, где никто не знает, что такое «чистота крови» или «долг семьи». И что ты возьмешь меня с собой.        Юнона замерла. Она понимала, что это — не обещание. Это была просьба о спасении.       — Я обещаю, — шепнула она.        В тот момент она верила, что так и будет. Она верила, что у них есть будущее, где не будет Пожирателей смерти, судей Визенгамота и разделяющих их факультетов. Но сейчас, вспоминая этот вечер, она понимала: именно тогда они оба начали прощаться друг с другом.