Глава 2: МАНТРА И ТИШИНА

      Угловой диван в корпоративном кафе «Вертикали». Несколько часов спустя. За большими панорамными стеклами медленно таял вчерашний снег, превращаясь в грязные потоки. Миюн сидела, закинув ногу на ногу, и методично поглощала круассан. Её взгляд, острый и безжалостный, как у хищной птицы, был прикован к Коэ. Они работали вместе 4 года — от стажёрок до арт-директоров. Миюн была на два года старше и на тридцать процентов циничнее. — Ну, выкладывай, — сказала Миюн, не тратя время на преамбулы. — Твой радио-бог снёс тебе башню на первом же брифинге. Видела твоё лицо, когда ты вышла из «Альфы». Напоминало макет после того, как его пропустили через полный раунд правок от всех вице-президентов одновременно.       Коэ попыталась сделать глоток латте, но он показался ей горьким и водянистым. В горле стоял ком — смесь несбывшейся гордости и прозрачного страха. — Он не снёс. Он просто… точен. До крови. Просит осколок стекла вместо логотипа. — О, классика, — Миюн скривила губы в чём-то среднем между улыбкой и гримасой. Крошка круассана замерла у уголка её рта. — Самовлюблённые гении любят говорить образами, чтобы мы, смертные, ползали у их ног в поисках метафоры. «Осколок стекла». Прекрасно. Подай ему визуал, который кричит «я травмоопасен». И выстави счёт втрое дороже. — В этом-то и проблема, — Коэ отставила стакан. — Я уже подала. Корону из острых линий. Падающую звезду как паузу. Он сказал — слишком красиво. И добавил, что мои наблюдения насчёт его пауз… чересчур личные.       Миюн перестала жевать. Её брови поползли вверх. — Личные? Странный выбор слова от человека, который кромсает личные трагедии в прямом эфире на салат. Что, он почуял фанаточку?       Удар был точным и неожиданным. Коэ почувствовала, как по шее разливается жар. Пятнами, как от стыда. — Не фанаточку, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально. — Он почуял… чрезмерный анализ. Я описала механику его эфира слишком точно. Он это отметил. — А ты действительно это сделала? — Миюн откинулась на спинку дивана, изучая её. Её поза говорила о расслаблении, но взгляд был сфокусированным, как прицел. — Слишком точно?       Коэ замолчала. Вспомнила спектрограммы на своём домашнем мониторе. Годы ночного прослушивания. Глубину понимания, которую нельзя было почерпнуть из пары рабочих встреч. — Я просто выполнила домашнее задание на отлично, — сказала она, глядя в стол. — Изучила продукт. — Продукт, — повторила Миюн с лёгким, но явным сарказмом. — Ли Минхо — не продукт, милая. Он — ходячая психологическая мина с хорошим тембром. И твоя задача — не понять его механику, а упаковать его цинизм в модную, продаваемую обёртку. Ты не инженер-сапёр. Ты — дизайнер подарочных наборов. Запомни это.       Фраза «упаковать цинизм» прозвучала как приговор. И как руководство к действию. Это было то, что Коэ пыталась сама себе внушить. — Я знаю, — сказала она твёрже. — Это чисто профессиональный вызов. Ничего больше. — Конечно, ничего больше, — Миюн протянула руку и неожиданно ткнула пальцем в лоб Коэ. Прикосновение было резким, почти болезненным. — Вот тут, за этой умной красивой башкой, у тебя сейчас булькает коктейль из профессиональной гордости, азарта и старой доброй девичьей дурки. Я это вижу. Он, возможно, тоже это унюхал. Забей. Запри это всё на десять замков и работай только с тем, что на поверхности. С цинизмом. С сарказмом. С этим его «осколком». Не лезь в трещины. — В какие трещины? — Коэ заставила себя рассмеяться, и звук вышел неестественным, сухим, как треск бумаги. — Он же гранитная стена. Сплошной монолит.       Миюн посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Взглядом человека, который понял всё. — Самые опасные трещины, дурочка, бывают именно в граните. Потому что когда он всё-таки лопается — это катастрофа. Не будь тем, кто начнёт в эти трещины заглядывать. Твоя работа — нанести сверху красивую, броскую граффити-надпись «Осторожно, могу упасть». И уйти. Поняла?       Коэ кивнула, не в силах выдержать этот взгляд. Миюн видела сквозь неё. Видела больше, чем хотелось бы. Но дала ей то, в чём она нуждалась: жесткую, прагматичную формулу для выживания. «Упаковать цинизм. Не лезть в трещины. Работать с поверхностью».       Они допили кофе в тишине. Горечь теперь казалась знакомой, почти успокаивающей. Когда Миюн встала, чтобы идти на встречу, она положила руку на плечо Коэ. Тяжесть ладони была тёплой и на миг неподдельно заботливой. — И сделай этот осколок по-настоящему острым. Чтобы резался взгляд. Чтобы он почувствовал, что ты его поняла именно так, как он хочет — безжалостно и поверхностно. Это единственный язык, который такие люди уважают.       Когда она ушла, Коэ осталась сидеть, глядя в пустой стакан. Слова Миюн висели в воздухе: «упаковать цинизм», «не лезть в трещины», «поверхностно». Это была идеальная, безупречная стратегия. План, как выиграть этот проект и сохранить рассудок. Почему же тогда каждая из этих прагматичных фраз отзывалась в ней тихим, стыдным протестом? Почему «поверхностно» казалось самым трудным заданием на свете, когда она уже слышала глубину — тот самый сломанный шёпот в тишине эфира?       Она взяла свой планшет. На чистом листе она вывела большими буквами: «ОСКОЛОК. НЕ ТРЕЩИНА». Это будет её мантра. Её профессиональный щит. Если повторять это достаточно часто, можно, наверное, заставить себя забыть, что в её памяти живёт звук человеческой слабости, спрятанной за гранитом — звук, который никто, кроме неё, не должен был слышать.