Часть 6: ПРОДАЖА ДУШИ ПО ПРАЙСУ

      День после скандала. Свет в переговорной «Альфа» был слишком ярким, слишком откровенным, на столько, что он выхватывал каждую пылинку на стеклянном столе, каждую морщину на лице Продюсера Кима, который сиял так, словно только что выиграл в лотерею.       Воздух был электрическим от подавленной ярости, исходившей от Минхо. Он сидел, откинувшись в кресле, будто его пригвоздили к нему. Его чёрный свитер поглощал свет, делая силуэт острым и вырезанным из мрака. Взгляд, устремлённый в окно на серые крыши, был абсолютно пустым. Только нервный тик под левым глазом выдавал бурю под спокойной поверхностью.       Ким стучал по планшету, словно отбивал чечётку на костях рейтингов. — Сорок процентов, Минхо! Сорок! За одну ночь! Этот твой… человеческий жест — он перевернул всё! Люди плачут в комментариях! Они тебя полюбили!       Слово «полюбили» прозвучало в комнате как непристойность. Минхо медленно перевёл взгляд. Не на Кима. На свою собственную руку, лежавшую на столешнице. — Это не был жест, — его голос был низким, лишённым всяких профессиональных обертонов, почти шершавым. — Это был сбой. — Сбой?! — Ким аж подпрыгнул. — Да это же наша главная фишка! Слушай план: в следующем эфире ты снова обращаешься к ней. А потом… — он понизил голос, словно делился гениальной аферой, — мы находим актрису. Красивый голос, трогательная история, и она позвонит «как та самая». Представляешь хайп? «Король нашел свою таинственную незнакомку!» Это будет идеально!       В комнате воцарилась мёртвая тишина. Даже Миюн перестала строчить в блокноте. Коэ, сидевшая рядом со своей коллегой, почувствовала, как по её спине пробежал холодок.       Минхо сидел неподвижно, но это была неподвижность сжатой до предела пружины. В его голове пронеслись два слова: «та самая». Они хотели подделать её. Ту, чей голос он тайно назвал VOX и спрятал в самом тёмном углу своего компьютера. Они хотели взять его личную, выстраданную одержимость и… нанять кого-то на роль.       Лицо Минхо было бледным, а в глазах горел холодный, беспощадный огонь абсолютного презрения. Он смотрел на Кима, как на что-то липкое и мерзкое, приползшее из канализационной решётки. — Вы предлагаете мне, — произнёс Минхо тихо, отчётливо выговаривая каждый слог, — инсценировать ту самую правду, за которую мне платят? — Не инсценировать, а развивать историю! — парировал Ким, не замечая пропасти. — Людям нужна искра, романтика! Ты из холодного циника стал... живым человеком! Это бренд нового уровня!       Именно в этот момент Миюн решила встрять, прагматично и резко: — С точки зрения бренда, Ким прав. Образ «Короля-романтика» имеет колоссальный потенциал. Но его нужно узаконить не фальшивкой, а... контекстом. Показать, что за цинизмом всегда стояла глубина. Наша задача, — она кивнула в сторону Коэ, — создать визуальную и смысловую концепцию, которая сделает этот новый образ… неизбежным. Как будто он всегда был Вашей сутью.       Коэ почувствовала, как её начало мутить. Она смотрела на Минхо и видела в его глазах не просто гнев, а предательство. Его священное правило — беспощадная честность — теперь пытались превратить в реквизит для мыльной оперы.       Ким, окрылённый поддержкой Миюн, продолжил, уже обращаясь к Коэ: — Именно! И чтобы это выглядело органично, нам нужно погрузиться в контекст. Изучить все нюансы. Особенно тот самый звонок. Нужно понять, что в нём «зацепило» народ. Может, дело в самом голосе той девушки? В его… тембре, что ли?       Слово «голос» прозвучало в наэлектризованном воздухе, как гонг. Минхо медленно, очень медленно перевёл взгляд с Кима на Коэ. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но в глазах бушевала метель. — Голос, — повторил он без интонации. Дав паузе натянуться до предела. — Коэ, Вы знаете, что Ваше имя с японского переводится именно так? «Голос».       Он позволил этому факту повиснуть в тишине, наблюдая, как на её непроницаемом лице дрогнула почти незаметная тень. — Поразительная ирония, — продолжил он, и его голос приобрёл тот самый, убийственно-циничный оттенок, знакомый миллионам слушателей. — Вам, чьё имя означает саму суть этого скандала, поручают разобрать на составляющие чужой голос. Найти в нём продаваемую частоту, разобрать искренность, чтобы потом… что? Синтезировать её заново в студии? Нанять правильный «голос»? Похоже Коэ, Ваш профессиональный звёздный час настал.       Он смотрел прямо на девушку, но обращался ко всем. Это был публичный ритуал унижения — и её профессии, и своего положения, и самой абсурдной ситуации, в которой они оказались.       Тишина, последовавшая за его словами, была густой и неловкой. Даже Ким на миг притих, осознав, что перешёл какую-то невидимую черту. Коэ не отвечала. Она лишь чуть опустила ресницы, скрывая взгляд, и её пальцы ровно, без дрожи, переложили карандаш на блокноте. Этот безупречный, профессиональный жест в ответ на его взрыв был красноречивее любой оправдательной тирады.       Именно Миюн разрядила обстановку, вклинившись своим сухим, деловым тоном, будто только что закончился перерыв на кофе, а не эмоциональная казнь: — Ирония — это ирония, а работа есть работа. Коэ, тебе нужен полный доступ к архивам эфиров. Особенно к последним неделям. И к студии. Минхо, — она повернулась к нему, — Вам придётся выделить время для консультаций. Чтобы наша интерпретация была... что Вы там говорили... «технически безупречной», а не фантазией.       Минхо откинулся в кресле. Вся ярость, весь циничный заряд, казалось, вышли из него, оставив после себя пустоту и леденящую усталость. Он посмотрел на Кима с его планами, на Миюн с её безжалостной логикой, на Коэ с её непроницаемым спокойствием. Он проиграл. Не в споре, а в войне за право называть вещи своими именами. Его правду назвали «брендом», его слабость — «контентом», а его личную навязчивую идею — «продаваемой частотой». — Хорошо, — сказал он. Одно слово, без интонации. Это было не согласие, а капитуляция. — Делайте что хотите. Задавайте свои вопросы, Коэ. Только, ради всего святого, — его голос на мгновение снова обрёл хриплый, почти человеческий оттенок, — не спрашивайте, что я при этом чувствовал. Мои чувства, — он бросил беглый взгляд на графики на планшете Кима, — уже стали публичным достоянием. Их биржевую стоимость Вам озвучит продюсер.       Минхо поднялся, собираясь уйти, закончив встречу на своей, хоть и сломленной, но всё же воле. Когда дверь за ним закрылась, Ким выдохнул: «Ну и характер!» — и тут же углубился в обсуждение бюджетов с Миюн, затем пропуская ее вперед они оба вышли за дверь, Их голоса, полные прагматичного азарта, стали быстро удаляться по коридору.       Коэ осталась сидеть одна в сияющей, внезапно оглушительно тихой комнате. На полированной столешнице перед ней остался недопитый стакан воды. Лёд внутри уже растаял, сделав воду мутной.       Дверь приоткрылась снова. Минхо вернулся — видимо, забыл чёрную кожаную папку, валявшуюся на подоконнике, в тени. Он шёл за ней целенаправленно, но, кажется, и за чем-то ещё. Их взгляды встретились в пустом пространстве комнаты, где секунду назад кипели чужие амбиции.       Он молча взял папку со стола. Не глядя на Коэ, тихо, без единой ноты эфирного цинизма, спросил: — Вы действительно будете это делать? Разбирать тот эфир, искать в нём «продаваемую частоту».       Вопрос повис в воздухе. Это была последняя попытка нащупать дно в этом болоте. Коэ ответила не сразу. Она смотрела на его профиль, напряжённый и усталый. — Меня наняли решить проблему и перепродать ее дороже, — сказала она так же тихо, почти шёпотом, который не должен был выйти за стены этой комнаты. — Но сейчас главная проблема — не Ваш срыв. Проблема — они. — Едва заметный, резкий жест подбородком в сторону коридора, где несколько минут назад затихли голоса Кима и Миюн. — Им нужно шоу. Мне нужно... не дать им сделать из вас клоуна.       Минхо медленно перевел на неё взгляд. Впервые за всю встречу — прямо, открыто, без шипастой защиты и ледяной маски. Он смотрел, пытаясь разглядеть за словами профессионала контуры человека из бара, делившего с ним молчание и бурбон. В его глазах что-то дрогнуло — не гнев, не презрение, а признание в том, что он не один в осаде. — Удачи... нам обоим, — сказал он, и в его голосе прозвучала не слышанная ранее, хриплая искренность. Потом он кивнул — коротко, и вышел, на этот раз окончательно.       Дверь закрылась. Коэ осталась одна. Её задача только что сменилась. Теперь она была не упаковщиком. Она стала заложницей, получившей миссию. Цинично используя все инструменты пиара и маркетинга, ей предстояло защитить одну-единственную, живую крупицу настоящего в этом человеке от полного растворения в кислотном растворе публичности. И для этого ей придётся погрузиться в самое пекло — в его голос, в его паузы, в тот самый момент слабости, который она сама же и спровоцировала.