3. Перед вратами собора

      — Чесно, то всьо виглядає так, ніби ми під наркотиками.       — Правильно казати: «має вигляд», Королівство, — мягко поправил Украина Княжество, на что галичан только скосил глаза.       — Та та, мудрий ти... але реально, якесь то є марення. Причім не просте, а файно хворе. — протер вставшие глаза Галичина и все же сел под дерево рядом с другими.       Они так и не ушли от собора, поскольку, раз манускрипт у Адама Потия — епископа Берестейского и Владимирского, а также клирк будущей греко-каталоической церкви, или, может быть не будущей, то ти точно надо попасть в собор..       — Русь, ви щось пам’ятаєте по цьому часу?       Русь слегка поднял плечи.       — Я тоді жив у святій Софії, і не чув о делах унії. Тільки митрополити щось могли сказати. А дід твой тоді вже давно отступил от кровi моєї і сам собі був волею.       — Ні, то не варіянт їх шукати... — нахмурился Княжество. — Ви ж знаєте, як дізнаються — зразу зачнуть то всьо зупиняти.       — Не думаю, шо вони настільки дурні.       Три пар глаз посмотрели на Украину так, будто он сказал самую большую глупость в мире.       — Та якби ми тепер були у 1917, чи у 1939 — ти би не пробував щось зупинити? — риторически бросил Королевство. Украина опустил синие глаза. — А отож. А для тих «найправославніших» то справа «чести». Хіба шо твій брат трішки адекватніший, як на релігію.       — Зате як гарно тут, — тихо сказал ЗУНР, обнимая себя за ноги и глядя на листву.  — осінь... і так файно студено. Україно, зайчику, ти не змерз, га?       Украина закатил глаза, потому что уже начинал уставать от своей семьи.       — Слухайте, я, може, краще піду у місто? Треба зрозуміти, що тут і як. А ви можете зачекати тут.       — О, нє, бозюню, не роби того! — сразу подскочил ЗУНР. — Та ліпше триматися купки, правда ж, батечку, княже? Підтвердите?       — Підтверджую.       — От, видиш! — махнул локонами ЗУНР, улыбнувшись. — Спасибі, батечку...       — Саме тому ми йдемо всі разом у місто.       — Та ну... — ЗУНР с возмущением посмотрел на уже двинувшуюся семью. —.....Україно! Хоч візьми мою накидочку!

***

      Была, однако, одна серьёзная проблема: одежда. На них по-прежнему была современная одежда, а вот где достать что-то “местное” — вопрос оставался открытым.       Город, в котором они оказались, давно пользовался магдебургским правом, вырос, окреп, стал центром Берестейского воеводства. Он уже не был тихим поселением — улицы пестрели ремесленниками, купцами, мещанами, шляхтой, селянами, служилыми людьми и, конечно, духовенством.       Духовенством...       — А це ідея... — щелкнул украинец пальцами, словно поймал мысль за хвост.       Королевство взглянул на него так, будто уже догадывался, что ему не понравится продолжение.

***

      — Не по собі мені, братіє... — прошептал Русь, идя тихо за остальными. — Гріх єсть красти, хоч і во спасєніє...       — Та й мені незручно, але що маємо, те маємо. — пожал плечами Украина. — Інакше нас тут або на вогнище, або у дурники запишуть.       Служба закончилась, храм опустел, и они двинулись украдкой, держась теней, чтобы никто не заметил странных паломников, двигавшихся слишком тихо и слишком синхронно. Украина давно хотел попробовать так ходить — как в фильмах о шпионах. Только не полагал, что дебют состоится в XVI веке.       — А знаєте... не всьо так зле, як би могло бути. — прошептал ЗУНР, дивно довольно бодро. — Ми ж уперше так мандруємо сім'єю... Та ще й в історію впали. Лиш цікаво, що там мій УПА робит.       — Ми не на прогульці, ЗУНР. — сурово заметил Королевство. — Ми стараємось вижити, вернутися додому і не дати історії злетіти шкереберть.       Получилось: всем им удалось раздобыть простые сутаны — и теперь они шли, словно одна монашеская брацтва, одеты «как на подбор».       — Господи, най Пресвята Богородиця простить, — перекрестился Русь, голос его стал тихим и сосредоточенным, как речью с церковной скамьи.       Галичина лишь фыркнул, полагая, что в этом жесте есть мало решимости.       — Та так легко лиш віру міняти?.. Онде, в тім одінячнім строї, то велика драма, кедь люди видять, шо хтось ся відвертає від рідної правди.       Русь поднял бровь, задумчиво прижав взгляд к небу.       — В мою пору християнство було одною релігією й суттю мого бытя на тій арені Європи. Того вибору, що ти зробив у сім році я не засуджував, — сказал он спокойно.       — Але й не стримав гетьмана, — тихо заметил Галичина.       — Вітер спинити неможливо, — ответил  Русь, — та гори йому не вклоняться. — Він відвів очі. — Ви двоє просто не вміли зрозуміти один одного.       Галичина уже была на грани взрыва: в глазах пылала обида, в губах — невысказанное упрямство. ЗУНР, мгновенно почувствовав напряжение, поспешил вмешаться, успокоить отца, прижав руку к его плечу.             — Батьку, батьку, може волосся мені поправите, га? — тихо, но с полной искренностью прошептал ЗУНР.       Русин, вернувшись к делу, обратился к Украине:       — Так… що тепер робити? — спросил он с некой тревогой.       Украинец осмотрел свою слишком длинную сутану, немного улыбнулся и, пытаясь сократить растерянность, ответил решительно:       — Та що? Йдемо в місто. — Он слегка подтягивал край своего сутаны, чтобы он не собирал пыль с улицы. — З’ясуємо, котрий рік, я і сам здогадуюся, але краще розпитаємо людей, — а заодно пошукаємо інших. Я боюсь най головного — щоб хто з них не попав у халепу.       — Та, як ми підемо, що вони побачать наші обличчя держева?.. — вздохнул Галичина, и ударил себя по лбу. — Весь час забуваю, що ми вже не держави...

***

      Жизнь в Бресте кипела.       Недавняя Люблинская уния сделала его сердцем воеводства, и хотя город формально оставался в составе Великого княжества Литовского, на самом деле все больше ощущалось давление польской короны. Так же, как и большинство городов Руси.       Украина вместе с другими только вышли на внутренний рынок. Жизнь здесь бурлила, плескалась, пахла свежим хлебом, пряностями и горячими голосами. Торговцы выкрикивали свои цены, кто-то спорил за мерку меда, где-то ребенок смеялся, споткнувшись о корзину с рыбой.       Преимущественно все разговаривали на руськом (старо-украинско, -беларуском), но в толпе слышалась и польская, и немецкая, и литовская, и даже идиш. Берестье был живым узлом, где переплетались миры.       В принципе, украинские города мало чем отличались бы. Особенно Львов.       «Цікаво, як там тепер Львів?..» — подумал Украинец, невольно усмехнувшись.       Ему действительно было интересно побывать в другом веке — в мире, где история еще не имела результата, а прошлое дышало рядом, теплым и настоящим.       Русь и Галичина, правда, выглядели по-другому. Оба уже видели эти столетия. И знали, как больно бывает возвращение — даже тогда, когда время, кажется, принимает тебя ласково.       И все же, Русь не мог скрыть любопытства.       Он останавливался у каждого лотка, смотрел на ремесленников, на лицо людей, на цвет тканей. Его руки дрожали не от старости — от забытой привычки прикасаться к простым вещам.       — Я довгий час прожив у тіні від людського битія, — произнес Русин, когда к нему подошел украинец. Он стоял у еврейского торговца, всматриваясь в красные яблоки, сверкавшие на солнце. — І навіть уяви не мав, який воно має вигляд... те життя, котре я колись тримав у руках, а потім загубив серед віків.       — Ви шкодуєте? — тихо спросил Украина, глядя на него с едва скрытой грустью.       Русь покачал головой. На его лице не было ни жалости, ни гордости — только покой человека, давно научившегося принимать время как волю Божью.       — Не шкодую. Лише дивуюся… бо навіть забуте, коли оживає, пахне тепліше, ніж нинішнє.       — Прошу, отче, — сказал торговец-еврей, не совсем вероятно крестясь. Движение руки получилось корявое, не то католическое, не то привычный жест древней памяти. — Вам що треба? Дивіться, у мене свіжий товар, яблука — з-під самої Пінщини.       Голос его звучал неуверенно, с мягким полисским ударением, в котором польские обороты вплетались в староукраинский, а где-то на дне звучала и тень идиша.       ЗУНР сразу засиял.       — О, який ви люб’язний! — воскликнул он, улыбаясь так светло, что торговец, как паренек, опустил глаза.       — Таких молодих іще в отці беруть… Ви, певно, не місцеві?       Украинец только проглотил воздух. Ага, по языку уже догадался…       — Ми з братства, — наконец сказал, подыскивая слова. — Зі Львова. Навчалися там, а потім відрядили сюди. Кажуть, ніби поблизу якийсь собор має бути. В Миколає, здається?       — Еге ж, — кивнул продавец. — Мало хто знає, але я живу біля дому антитринітарія. Там нині сам князь Острозький збирає людей. Бог хай його береже…       — Перепрошую, — осторожно вмешался украинец, — ви вже на григоріанський календар перейшли, так? Тепер дев’яте жовтня… тисяча п’ятсот дев’яносто шостий?       Торговец улыбнулся, словно с облегчением, что хоть один вопрос простой:       — Так, отче. Дев’яте. Дай, Боже, і наступних днів дожити мирно.       Ветер потянулся между прилавками, сдвинув тяжелые полы сутан. ЗУНР что-то шепнул Руси, но тот только смотрел на продавца — на простого человека, даже не знающего, как скоро грянет над этим городом то же слово — «Берестейский».       И как оно разделит всех.       — Ясно, дякую вам... — сказал украинец и двинулся дальше в толпу.  — Тату, не відставай!       Потянул за собой ЗУНР, который все оглядывался по сторонам, как маленький мальчишка на первой ярмарке: то человека разглядит, то прилавок.       Они шли впереди, а Русь с Галицией шагали сзади. Улочки гудели, и в том шуме слова между ними звучали почти тихо.       — ЗУНР у тебе дивний, — молвил Русь с легкой ухмылкой, пряча руки за спину. — Геть не схожий на тебе.       — Та-а, а невже ви знаєте, який я? — поднял бровь Галичина, с легкой насмешкой.       — Звісно, — ответил Русь спокойно. — Ти ж мій син.       — Невже? І відколи це ви пригадали? — улыбнулся тот, но во взгляде уже мигнул огонек недоверия.       — Коли ти Київ захопив, — Русь глубоко вздохнул. — Тоді ти нагадував мені мене самого. Воістину, у млади літа мої найвищим благом була влада — землі, походи, тріумфи… І — відчайдушне намагання спасти те, що рушиться.       — Та що ж, то звично, княже, для кождої держави. Кожна хоче втриматись, вижити. — Он посмотрел в сторону, коротко улыбнувшись. — Ви, княже, для мене завше лишитесь лиш князем, бувшим владиком… і не більш.       — Сіло бо слово... яко вогонь, і як молот, розбиваючий камінь... — тихо произнес Русь, взглянув куда-то вверх, словно сквозь столетие. Потом добавил уже обычно:  — Сину, владою можна втримати землю, але не серце.       — А у нас на Галичині то не серце, то вибори рішають.       ЗУНР засмеялся, едва не споткнувшись из-за своей сутаны:       — Ой, батьку, не зачіпайте князя, бо ще грім ударить!       Украинец взглянул на них и, улыбаясь, махнул рукой:       — Гей, годі вам, бо люди ще подумають, що ми з монастиря втекли.       — З дурдому, — поправил Королевство, тяжко вздохнувши.       — Тааак… що ж нам тепер робити?.. — мялся украинец, крутя головой.       — Так люди на нас дивно позирають… — тихо произнес Русь, немного крестясь.       — Бо ми, як ціла гебра, по ринку швендяємо, — закатил глаза Галичина.       — Ви генії! — клацнул пальцами славянин. — Як нам ту книгу здобути? Просто піти й попроситися на службу! Княже, Галичино, ви ж самі при тих патріарших справах були, що ж не підказали зразу?!       — Ага, отак просто, Україно, — буркнул Галичина, насупившись. — Прийти та попроситися. За твої гарні сині очі тебе миттєво в архієпископи й пошлють? Та нас навіть пес на порозі не пустить! Хто ми такі? Чи з попівської родини? Чи вчилися? Хто нас назначив сюди? Не забувайте, що ми тепер «простий люд», без роду й уряду.       — У таких випадках, — спокойно промолвил Украина, — вся надія на доброту людську. Багато разів мене то рятувало.       — Та не в сій раз, — отмахнулся Галичина.       — Та не будьте такі грізні! Най би хоч  спробувати? Бо як не спробуєш — не взнаєш!       — А не легше би то просто вшмигнути та й непомітно забрати? — несмело припустил ЗУНР.       — А якщо він ту, прокляту книгу, при собі місяць триматиме? Ми тут чекатимемо?! — гаркнул Королевство, крестясь. — Підемо й заберемо, та й край.       — Якось соромно знову красти. Не найліпша се якість для крадія.       — Ми не крадемо, — отмахнулся Галичина. — ми вертаємо своє.       — Ти мені москву нагадав… — пробормотал Русь, тяжело вздохнув.       — Чшшш, люди ж зиркають! — шепнул украинец, когда около десятка интересных глаз уже пристально всматривались в их компанию.

***

      Снова стоя у дверей собора, Украина собирался духом. Попроситься же… или, может, все же забрать? Может, Галичина и прав в своих болтовнях, но если уж Адам Потий держит ту книгу при себе, значит, там что-то важное. А вдруг тот манускрипт просто изменил облик, переместился сюда в виде документа этого времени?       Украину передернуло от собственных догадок. А что, если там — грамота унии? Эту мысль он никому не смел озвучить… Теперь еще больше боялся за ту часть семьи, которая пошла дальше — УПА, Гетманщина, отец. Но больше всего болела Сечь. Потому что это было не просто воспоминание или символ — это живая рана. Глубокая, как пороги на Днепре.       Из-за своего исторического чутья его тревожил и дом антитринитария… Но не могли ли они туда добраться? Если да — раскол неизбежен. А потом уже никто не захочет возвращаться домой. Потому что кому-то, вероятно, покажется, что переписать историю важнее. И этот кто-то точно Гетман.       Украина тяжело вздохнул, опустив голову.       — Шо за думи тебе так гнóблять, га? — раздался рядом ласковый, поющий голос ЗУНР.       Украина взглянул в сторону и чуть не улыбнулся.       — І чого ти виглядаєш як підліток? Поряд зі мною стоїш, ще й сяєш, як той ранок над Львовом.       — А шо, боїшсі, переб’ю твою красу? Чи то, може, красуєшсі для когось? — подмигнул ЗУНР, наклонив голову немного в сторону.       — Фу! Ні, тату! — скривился Украина, отворачиваясь.       — Та ти не сердьсі, — рассмеялся ЗУНР, обнимая младшего. — Я ж жартую, сонечко.       — Я не сердюсь… просто не знаю, що чинити. — тихо ответил Украина, взглянув куда-то в сторону, где сквозь ветви деревьев виднелся шпиль собора. —  Все, ніби якесь плетиво часу, знаєш? Переплелось усе — минуле, нинішнє, майбутнє… І я вже не розрізняю, де маю бути.       — Та ти, головне, не губи себе, — мягко сказал ЗУНР, прижимая его к плечу. — Бо як загубиш — хто тоді Русь пригадає? Хто знову з’єднає нас у цілості?..       — Легко казати, — вздохнул Украина. — А як оту країну, мов те серце розірване на двоє: половина — у війнах, половина — у молитвах?       — Еге ж, — задумался ЗУНР. — Та то не біда, що болить. Біда, коли перестане. Бо коли вже не болить — то або кінець, або камінь замість душі.       Украина улыбнулся чуть-чуть, словно от дыхания тепла.       — Ти все той самий, тату... Завжди говориш, як у проповіді.       — А ти все той самий, сину, — отказал ЗУНР, — впертий, як Дніпро весною.       — Ти навіть не уявляєш, скільки разів я думав, що простіше би було… просто відпустити все. Забути, хай історія сама себе напише.       — А ти би зміг? — спросил старший тихо, глядя ему в глаза. — Міг би дивитись, як інші пишуть тебе без тебе?       — Ні, — едва слышно. — Не міг би.       Ветер осторожно качал ветки старых лип. Где-то далеко звонили колокола, глухо, как сердце перед бурей.       — То роби, сину, — молвил ЗУНР наконец-то. — Ходи й зроби, що мусиш. Бо не гріх — шукати правди, навіть коли вона спалює крила.       Украина улыбнулся и притянул ЗУНР к себе. Тот, как всегда, обнял его крепко-крепко — по-отечески, по-душевному, будто боялся, что младший растворится в воздухе, исчезнет, если ослабить хватку хоть на миг. Его ладонь мягко скользнула по волнистым светлым волосам, задержалась, погладила.       — Україно, я тож не дурний, — отозвался Королевство, голосом жестким, но сдержанным. — Знаю історію. Знаю, що саме нині, в цей день і рік, буде підписана грамота — Берестейська унія. То вже ясно, як Божий день. Але ж... буде ще й собор, під проводом князя Острозького. Сю “полеміку” я добре тямлю ще зі своїх часів... Тож може, скажеш уже, що нам чинити?       — А ви розумні, — усмехнулся славянин, едва отцепившись от ЗУНР, который все еще держал его за рукав. — Хоч і без того зрозуміло... Що ж, маю здогадку, що книга в руках Потія може бути тою самою грамотою, виданою у майбутньому. Тоді забрати її буде не так просто...       — Та-а, зрозуміло, — протянул Галичина, насупивши брови. — Собор он от-от почне збиратися, а ми ж не якісь там духи, щоб пройти непомічені. То мусимо сподіватися на людську доброту... — і зітхнув тяжко. — Ну що ж, ходімо вже до того собору.       — Заждіть, нам треба решту знайти… — остановил Украина.       — Та най ту лишаються, — махнул рукой Галичина, уже раздраженно.       — Я пошукаю, — отозвался Русь, спокойно, но уверенно.       — Тату, йди з ним.       ЗУНР лишь немного насупился - не любил, когда семья расходится, но коротко кивнул.       Что ж… теперь украинец один на один с Галицко-Волынским княжеством.