Часть 1

Возможно, серость лучше красок. Возможно, лучше не видеть ни крови, ни солнца — жить в серости, зато в навеянном спокойствии. Возможно, лучше вообще не жить. — Мне жаль Реммао. — сказала она тогда, притянув Рэймсса в объятия. — Если бы можно было что-то изменить… Он помнил. Помнил, какой неподдельной искренней грустью печально сияли её зеленые глаза. Помнил, как отрывисто колотилось, спотыкаясь, сердце, когда она искала, старательно подбирая, нужные слова. Помнил все отчётливо — и был благодарен. Благодарен лишь ей одной, потому что никого не было у него больше. Потому что она стала последней, кто возымел в его жизни значимую, главную роль. Потому что Реммао не было больше, и потому что он в этом был виноват. — Прости, Рэймсс. — прошептала тогда она. А он лишь вскинул руки повыше, дернув отрывисто головой: — В том нет твоей вины. Не извиняйся. Не извиняйся, Эвтида, ибо тяжелое бремя вины должны нести на плечах другие. Он помнил, как родная кровь окрасила мелкий песок, и как светлый огонь потух в глазах брата. Он помнил, как измазал руки в алом, в попытках собрать прошлое по кусочкам. Он помнил… Он все помнил, сидя сейчас на полу хижины Нейт с зажатым в замерзших ладонях кинжалом, что был нацелен вспороть его живот. Малодушно, трусливо и жалко — он понимал это прекрасно, но Рэймсс больше не мог так жить. Осознание собственной вины давило не соизмеримым ни с чем абсолютно грузом, что раз за разом грозил раздавить его под своим весом. Ему не было страшно — он уже замахнулся. И замер. Замер, услышав голос, что перевернул все с ног на голову, взбаламутил внутренности и вывернул наизнанку душу: — Что ты творишь? Голос металлом отзвенел в тишине комнаты, и Рэймсс ошарашено моргнул, оглядевшись. Сердце пробило два удара в секунду и замерло на минуту — так, наверное, ему показалось, когда он перед собой увидел брата. — Реммао? — единственное, что сорвалось с побледневших губ. Его лицо было непроницаемо и спокойно, а в глазах больше не было света и ослепительной коварной яркости. Они потухли, посерели, угасли. — Что ты творишь? — с нажимом повторил он свой вопрос, неподвижно стоя на том же самом месте. — Я… Голос дрогнул — воздух прозвенел вместе с ним, и Рэймсс поднялся на ноги, когда угол губ дёрнулся, озарив злой усмешкой родное лицо. — Неужто все же понял, кто на самом деле виновен в моей смерти? И кривое лезвие, отсверкнув в столь ярком лунном свете, пробившемся через небольшое окно, упало с глухим стуком, что в ушах отдался отзвуком сотен ударившихся о деревянный пол ножей. — Реммао… — с губ повторно сорвалось имя, что Рэймсс не позволял себе произносить три дня. — Да, братец? — злорадная усмешка растворилась в ночной тьме вместе с ярким лунным светом. — Ты все винишь эпистата. Или даже Саамона… — Реммао не споткнулся на столь знакомом имени. Продолжил дальше, не выказав ни эмоции. — А на деле виновник во всём произошедшем один. — не спящий ночной город — если это поселение можно было таковым назвать — кажется, замер в неспокойном ожидании вместе с застывшим на месте Рэймссом. — Ты. Одно слово. Такое простое и, кажется, совершенно безобидное. Одно слово, сломавшее все. — Реммао, я… Он моргнул. Всего секунда — глаза распахнулись, но брата больше не было в комнате. — Прошу, постой! Крик в пустоту ожидаемо не принёс ничего. Рэймсс вновь осел на землю. Руки непроизвольно бесцельно шарили по полу, то и дело задевая неровно прибитую торчащую доску, пока пальцы все же не сжали знакомый кинжал. «Не слишком ли это просто? Умереть так легко, когда твой брат так мучился, отчаянно ища выход. Умереть, имея выбор, когда у меня его не было?» — звучало ото всюду голосом Реммао, и Рэймсс бесцельно крутил головой, так, впрочем, и не найдя даже силуэта того, кого потерял три дня назад. Это было ненормально — слышать такое. Это было неправильно — он говорил не с душой брата, он говорил с надуманной иллюзией собственного сознания, желающего, видно, покалечить его собственную полумертвую душу ещё сильнее. Это было неадекватно — доламывал сам себя, медленно сходя с ума, но одно понимал точно:  Да. Это до глупости несправедливо — закончить жизнь так. Рэймсс попросту не имел на подобное право. Кинжал был привычно заткнут за пояс, и шезму встал у окна, слепо уставившись в темень ночного неба. Раньше, до всего того ужаса, что происходил сейчас; даже до того, как они поселились в Гермополе, Рэймсс порой смотрел в небо, держа Реммао за руку так крепко, будто тот то и дело мог исчезнуть, растаяв в воздухе, как минуту назад. Такие моменты были редки, потому что старший по ночам извечно пропадал на заказах, и лишь в том была их прелесть — в умиротворенном созерцании звёзд. Рэймссу не нужны были ни деньги, ни драгоценные каменья — никакие прочие богатства. Единственное, о чем он мечтал — вернуться в то время. В то время, когда он и помыслить не мог о том, что когда-то вынесет труп брата на собственных руках; что когда-то будет судорожно оттирать ладони от крови того, кто посвятил всего себя ему; что когда-то будет малодушно делить кров и пищу с убийцами самого родного ему человека. Детство прошло. Счастливые часы созерцания звёзд — тоже. Теперь звёзд в небе не было — Рэймсс видел лишь черную пустоту. Вечером следующего дня он смотрел на эпистата, что твердил неизменно о хвори и черномагах. Единственное желание — стереть извечную самоуверенную ухмылку с его лица и утопить в крови по самые уши. Оно не покидало его битых три дня. Но он не мог. Эвтида ведь отчего-то нуждалась в нём — в белобрысом ублюдке, которому все сходило с рук с поразительной несправедливостью легко и просто. И он обещал не мешать. Ведь он должен был быть благодарен за доброту и снисхождение, с которыми к нему отнеслись; благодарен за возможность жить. Такие возможности он слал к черту, в Исфет, и в самые глубокие тартарары отправлял — лучше б порешили ещё тогда, вместе с братом. Так было бы легче. Будь все так, он бы дышал свободно в Дуате, смотря на звезды под руку с Реммао. Он бы не тонул, задыхаясь в братской крови, каждую ночь. Он бы… Дурацкое сослагательное наклонение — всегда мешало, руша реальность и мечты, стирая в бесцветный порошок любые помыслы о лучшем. Рэймсс смотрел прямо на эпистата, бессистемно буравя взглядом его лицо, когда у окна, за широкой спиной прямо, раздался шорох. Внутренности скрутило слепой судорогой, и Рэймсс резко втянул в лёгкие воздух, сцепив зубы — там, у окна, стоял он. Брат смотрел на него все так же безразлично, но потухшие глаза в свете лампады отсвечивали порой огнем раздражения. «Я вернусь в поселение» — охотник не замолкал, а Рэймсс даже не пытался делать вид, что слушает. — Не надоело? — голос огласил комнату, но никто даже не шелохнулся — неужто не слышали? Как можно было не заметить старшего шезму, стоящего прямо за спиной у хваленого охотника на черномагов… Рэймсс вскинул голову, вцепившись взглядом в брата, пытаясь запечатлеть его образ в своем сознании, забрать из реальности и спрятать навеки в самом тайном уголке собственного мира. — Тебе от самого себя не противно, Рэймсс? — Реммао на замолкал, — Сидишь в кругу врагов, сытый и довольный, готовый помочь им в любую секунду. Неужто не понимаешь, что ты один? Тебе, Рэймсс, никто не поможет. Честно сказать, Рэймсс помощи и не ждал — надеялся, что в тот роковой час смерти, предписанный свыше, ему действительно никто не поможет. Недавно приделанные оконные ставни громко стукнули и закрылись с первым порывом ветра. Рэймсс вскочил с места в то же мгновение и, не удостоив никого взглядом, покинул комнату, выбежав на улицу. Ночной ветер толкнул волосы к небу, спутав кудри. Обдал ледяным холодом покрывшуюся в тот же миг мурашками кожу. Взметнул пыль, с размаху швырнув в лицо — Рэймсс не поморщился. Прошел дальше.  — Неужели думаешь так скрыться от меня, братец? — голос заглушал собственные мысли, что уж до природного шума. — Взгляни уже правде в глаза. Ты предал нас всех, Рэймсс! Ты предал меня. Ты трусливо прячешься за спинами наших врагов. Ради чего, Рэймсс? Позади послышались шаги, но Рэймсс не хотел оборачиваться. Не хотел смотреть в такие родные и в то же время настолько далекие глаза. Потухшие, посеревшие и утратившие все живое глаза. — Ради спасения собственной жалкой жизни? — Ты не понимаешь! — он развернулся, кидая ответы в лицо сплошняком, без раздумий. — У меня нет выбора! И замер. Потому что не брат позади стоял. — Что происходит, Рэймсс? С кем ты говоришь? Большие глаза напротив расширились, в настороженном удивлении смотря не него и судорожно выискивая ответы, которыми он попросту не обладал. Молчание воцарилось на улице, и лишь шелест листвы имел наглость его нарушить. — Ты выбежал из дома посреди разговора, ничего никому не сказав, а теперь кричишь в пустоту об отсутствии выбора. — Эвтида не выдержала первая. Минута молчания вновь поглотила. Рэймсс набрал в лёгкие воздуха, чтобы ответить, но лишь выдохнул его так же шумно. — А кому-то есть дело до того, что меня волнует? Эти люди, — махнул в неопределенном направлении рукой, но Эвтида и без того все поняла, — они мне никто, и я им не помогаю. Я лишь не мешаю их планам, потому что тебе нужна их помощь! Выдохнул судорожно, будто с двадцати километровой пробежки вернулся. Эвтида лишь замерла, сжав губы в тонкую полоску. — А кто же тогда для тебя я, Рэймсс? Ведь мне есть дело до того, что тебя волнует. Потому что меня саму волнуешь ты. Слова сорвались с губ, и их было уже не поймать. Эвтида замерла, стойко выдержав пораженный взгляд напротив. Рэймсс не нашел, что ответить — идей не было, мыслей — тоже. Брат испарился вслед за ними, и когда Рэймсс поднял голову, на небе сияли звезды. Впервые за столько дней… они появились. А может, впервые за столько дней он все же смог их рассмотреть. Ещё три дня минули как один — Рэймсс лишь моргнул. Ночь опустилась на землю, погрузив храм в темноту, и шезму двинулся к полю. Шесть дней прошло со дня смерти Реммао, но он неизменно являлся к нему, напоминая о том, в чем Рэймсс был виноват. «Ты мог это изменить» — он мог, но не изменил. «Я умер лишь по твоей вине» — и Рэймсс этого не отрицал, ведь прекрасно понимал, что это было правдой. «Ты объединился с людьми, которые убивают таких, как мы, не задумываясь» — Рэймссу нечего было ответить. Оправданий не было. Он видел брата, слышал его голос. И отмывал руки от извечной крови, стирая до мяса. Ветер прошелестел в листве, когда Рэймсс дошел до поля с цветочной куркумой, опустившись на колени. Сорвал один цветок, второй. Ладони нещадно защипало, и он поднял их, в свете луны разглядев стертую до крови кожу. Черт черт черт Это была не его кровь — кровь Реммао вновь покрывала его руки, и Рэймсс испачкал в ней белоснежные цветы. Теперь кровь была повсюду. Кровавые лепестки усеяли поле, и Рэймсс вскочил на ноги, попятившись. Кровь. Она покрывала ладони, поле и даже небо — все было в ней. Все было в крови его брата. Все было в крови по его вине. — Что, все пытаешься сбежать от судьбы? Рэймсс больше не вздрагивал, слыша этот голос. Он лишь смотрел смотрел смотрел, запоминая каждую эмоцию на лице мертвого, но будто живого сейчас, брата. — Хватит, Реммао. — он больше не мог. Терпеть это все. — Прошу, остановись. Это ведь не ты. Ты бы никогда… — Что? — его перебили, и старший шезму вдруг ступил ближе, смяв измазанный своей же кровью цветок под подошвой, — Хочешь сказать, я бы никогда так не поступил? — губы дрогнули в усмешке. Не снисходительной. Отнюдь. — Ты ошибаешься, Рэймсс. Ровно так как я ошибался в тебе. — Хватит, Реммао. Мне не отмыться от этой крови, но я лишь прошу: не своди меня с ума. Он вновь усмехнулся, и на лицо вдруг напало умиротворение. — О, Рэймсс, мой любимый младший брат. Я не сводил тебя с ума, да и не смог бы. Ты сделал это сам. Сам лишил себя здравого рассудка, сам запретил себе спать по ночам, сам измазал свои руки в моей крови. Во всём этом лишь… — Моя вина… — он завершил, все прекрасно поняв. Глаза произвольно метнулись к небу — звёзд не было. И неба, впрочем, тоже Рэймсс не увидел — чернота пустая зияла, словно дыра в пространстве. Моя моя моя. Вина была его. Он осел на землю, разжав оледенелые в холоде ночи пальцы. Что-то вязкое и липкое коснулось щиколоток, и когда Рэймсс опустил взгляд… Земли он не увидел. Алое озеро было повсюду. Множилось и разрасталось. Поглощало вязкой топью белые-белые цветы, сминало под собой любое сопротивление. Ненавязчиво так. И совсем не жестоко. — Может, — голос, за возможность вновь услышать который Рэймсс молился три дня назад, прошил, все же, до мурашек. — стоит выполнить то, что должно… Брови свелись к переносице — он не понял. Поднял полный вопроса взгляд и замер, будто забыл, о чем вообще был разговор. — Ты прекрасно знаешь, о чем я, Рэймсс. — Реммао ступил ещё ближе, и ноги его потонули в крови девственных цветов. — Эта мысль преследует тебя уже битый месяц, а в последнюю неделю она не покидает твою голову ни на мгновение. Сделай это, брат. Убей эпистата и его подружку. Избавься наконец от осточертевшего так чувства вины. Сотри, вымой начисто руки от моей крови. — Нет. — алое озеро булькнуло, когда он поднялся. Темным стекло по одежде, липким измазало кожу. — Реммао, я… — Ты знаешь, что это единственно верный выход! — и старший не отступал ни на йоту, лишь озвучивая, впрочем, собственные мысли Рэймсса. — Неужели ты позволишь им жить после всего, что они совершили? Неужели, позволишь ему!? За спиной послышался шелест, но Рэймсс не обернулся, сделав шаг. Навстречу брату. И дальше от здравого смысла. — Сегодня все трое здесь, в Сиянии Атона. Сделай, что должно. Сделай, и тогда ты будешь прощен, Рэймсс. Ты хотя бы искупишь вину. Ты не исправишь то, что исправить не дано, но ты хотя бы отомстишь. Все трое… Неужели… Рэймсс пустил ледяной воздух в изголодавшиеся лёгкие, и едва не поперхнулся, содрогнувшись в приступе надсадного кашля. Земля встретила привычно жёстко, и вместо крови разрослась чернеющая пропасть.  Рэймсс опустил взгляд на руки — на них все цвело алым, струилось без остановки ручьями буро-красного, и он принялся тереть кожу, уничтожая страшное первым, что попалось под руку. Ни один мускул не дрогнул на лице, когда Рэймсс понял, что этим «первым» оказался нож, заткнутый за пояс обычно. Теперь крови было больше, но она была его, и это навевало спокойствие — его кровь была тёплой, горячей и живой: бурлила без остановки, стекая по запястьям и заливаясь за рукав. Кровь Реммао была ледяной. Мертвой, сухой и почти бурой — настолько тёмной. Она не лилась — она вгрызалась в ладони, пигментом врастая в них так прочно, что не сотрешь и ничем не замажешь — она останется. — Глупое дитя. Неужто настолько снедаем чувством вины? Это не было голосом брата — Реммао по-прежнему стоял в отдалении, теперь, впрочем, в удивлении ширя глаза. Рэймсс похоронил судорожный выдох в ночной тишине, отняв трясущиеся руки от сухой земли. — Ну же, соберись, слабак. Мне осточертело наблюдать за вашими стараниями меня поймать и при этом не сдохнуть от страха. Рэймсс замер, схватив рукоять кинжала, валявшегося на земле. Взгляд отрывисто метнулся к Реммао, что удивленно смотрел ему за спину. Человек был знаком, да и догадаться, впрочем, было нетрудно, когда тот вышел из тени прямо в свет лунных лучей. — Что за… — Рэймсс не договорил — слова потонули в излишне громком стуке шагов брата за спиной. Реммао подошел совсем близко, и холодом кольнуло позвоночник, отправив за воротник колючую судорогу. — Ваш Бог слишком слаб, чтобы тягаться со мной. — человек продолжил и сделал шаг, остановившись в непозволительной близости. — Я уже давно научился обгонять его на десять шагов. — Что тебе нужно? — Всего-то избавиться от всей вашей группки напыщенных идиотов. Вы спутали дороги, полезли туда, куда лезть не только вам — никому не стоит. — серые глаза полыхнули черным огнем, и Рэймсс предпринял последнюю попытку объяснить себе происходящее. — Чертовы видения. Моё собственное сознание играет со мной так жестоко, что я не могу отличить реальность от выдуманного представления. Человек напротив лишь выдавил скупую усмешку, и Рэймсс обернулся, в попытке схватить все там же стоящего в молчании брата за руку — собственная ладонь царапнула воздух, пролетев сквозь силуэт, и Реммао растворился в воздухе, ни слова не вымолвив. — С тобой будет так же. — пожал плечами, опустив взгляд на ладони — кровь высохла, и глубокие раны теперь саднили, но Рэймсс с облегчением отметил, что это было самой легкой и приятной болью в его жизни. — Проверим? Он словно вырос из самой пустоты. Рожденный тьмой, он в ней и скрывался, и когда тот, кого Рэймсс знал почти с самого детства, замахнулся рукой с зажатым в ней кинжалом, над его головой, Рэймсс успел лишь схватить его за запястья, удержав металл от встречи с собственной шеей. Глаза расширились в самом неподдельном недоумении, когда младший шезму отчётливо осознал — это не было плодом его больного воображения. Это было самой неподдельной реальностью. Его реакция не осталась незамеченной — человек напротив криво усмехнулся, надменно вздернув голову. «Сегодня все трое здесь» — прозвучало в голове, и Рэймсс почти застыл от непонимания — как такое возможно? — Не ожидал? — его голос был похож на шелест жухлых листьев, — Совсем здравого ума лишился после смерти братишки? Затронул запретную тему, и Рэймсс оттолкнул что было силы, услышав хруст рёбер. Своих ли, чужих — не разобрал. Плевать было в тот миг. — Что такое, Рэймсс? Отчего замолчал? — отвратительное злорадство пропитало хриплый голос, и на Рэймсса накинулись вновь. — Что тебе нужно!? По правде, Рэймсс даже не ждал ответа — он в нём не нуждался, ведь и без объяснений все уже было ясно. — Я убью каждого, кто встанет у меня на пути. — металл вновь схлестнулся с металлом, оглушив оппонентов всего на миг. — Тебя, твою подружку, охотников и лекаря — мне плевать, о кого марать руки. Один уже сдох, не без твоей, к слову, помощи. Угол губ вновь дернулся — Рэймсса едва не вывернуло тем, что он, впрочем, не ел на ужин. Луна спряталась за темными облаками. Вместе с ней затухла и надежда, которой Рэймсс никогда не лелеял. Одна лишь мысль теплилась в голове: не остановит Саамона — умрут Эвтида и Ливий, и черт знает, поможет ли Сет. Ладони вновь кровоточили. Или кровь была не его — шезму не мог различить… Все смешалось: реальность и выдуманность собственного сознания, золотые глаза теперь светились серым, и Рэймсс не понимал, с кем боролся, пока лезвие не полоснуло по грудине. Он вздрогнул, но словно не от физической боли — вспышка затуманила зрение, а кольнуло-то в сердце… Острие воткнули в солнечное сплетение, а проткнули лишь душу. Рэймсс рухнул на колени, и его придержали, кажется, совершенно не родные огрубевший ладони. — Пора понять, мальчик…  — Над ухом раздался скрежещущий шепот, — за что бы ты ни взялся, с кем бы ни сблизился — исход всегда один: этот человек умрёт по твоей вине. И всем будет лучше, если ты сейчас сдохнешь. Рэймсс пошатнулся. Гнев ему был чужд с самого рождения — так уж повелось, поэтому он его не испытал. — Да что ты несёшь… — прошипел, но лишь в самом неподдельном что есть разочаровании. Внутри вновь кольнуло. Океан крови захлестнул его с головой. Так, что он сам в ней захлебнулся, понабрав алой жидкости полные лёгкие. Зрение помутнело и вдруг пропало, будто Рэймсс ослеп напрочь и навсегда. Умер? Наконец-то, избавился от ужаса, дерущего его душу; от кошмаров, преследующих не по ночам — наяву. От… От надобности хоронить Эвтиду в хладной земле. Мечты развеялись — его трясли за плечи, шатая пустую черноту из сторону в сторону; упрямо твердили имя, не переставая повторять, словно мантру. Глаза открылись — чернота отступила, и он увидел перед собой такую же темноту, но что-то светлое, все же, сквозь неё пробилось. — Слава Богам, Рэймсс! — выдохнули сверху, и Рэймсс отлично узнал этот голос. — Я боялась, что ты не очнешься. Эвтида склонилась над ним, сжав за холодные ладони. Её руки ощутимо дрожали — Рэймсс думал так, потому что изо всех оставшихся сил надеялся, что это трясся не он. Навеянное лживое умиротворение вскоре, впрочем, прошло — эти эмоции в зелёных глазах сменились страхом и недоумением: — Что здесь произошло, Рэймсс? И только сейчас он словно окончательно вернулся в сознание. Поднял голову с совершенно сухой — напрочь — земли, вылез из позы эмбриона, в которую свернулся и пролежал в которой невесть сколько времени — что за черт, небо будто заново потемнело. — Почему ты весь в крови, Рэймсс!? — Эвтида не умолкала, нещадно наседая, но это было в миллион раз лучше. Лучше, чем видеть мертвого брата, желающего страданий ему самому. Лучше, чем сражаться человеком, желающим вырезать всех, кого Рэймсс знает. Он вскочил на ноги, чуть не свалившись с них вновь — голова словно раскололось на две неровные половины; он удержался, впрочем. И только теперь увидел. Увидел сорванные цветы, названные Ливием «ночная куркума»; увидел, что лепестки их, впрочем, в действительности были вымазаны алым. — Где он!? — словно обезумел. Кинувшись к «Дарующей жизнь», схватил её за ненормально тёплые в такой холодрыге ладони. Она вздрогнула. Замерла, поселив, все же, страх в глазах. — Кто, Рэймсс? Объясни же! — Саамон. Саамон Хемсет. Он был здесь, Эвтида! — Рэймсс вновь дёрнул её за руки, будто пытаясь привлечь и так полностью отданное ему внимание, — Он… он сказал, что убьет вас всех. Он сказал, что убьет тебя, и я… Рэймсс опустил взгляд. Отдернув руки, спешно прошелся ими от груди вниз; и застыл, пораженный — крови на теле не было, она покрывала лишь трясущиеся ладони. — Как же так… Мир больше не крутился — он застыл в затхлом ожидании, и Рэймсс вновь поднял взгляд, чтобы увидеть в глазах Эвтиды подступающие слёзы. — Что же с тобой происходит, Рэймсс... — она ступила ближе, а он едва не отшатнулся от протянутых ладоней, которые, все же, легли на лицо, согрев щеки. — Здесь не было никого, Рэймсс. Я нашла тебя без сознания в поле измазанных кровью цветов. Ты лежал, свернувшись; прятал изрезанные руки у груди. Рэймсс, что же ты натворил… — Я… Он все же вздрогнул, когда родные ладони легли на лицо. Он все же вздрогнул, когда «Дарующая жизнь» ступила ближе, прижавшись своим теплым телом к его — почти ледяному, как у мертвого его брата. Он все же вздрогнул, когда осознал, что, кажется, окончательно сошел с ума. Что едва сам себя не убил, захлебнувшись едкой кровью. Что все то, что он пережил — было лишь улучшенной версией галлюцинации, которые неизменно подкидывало ему его собственное сознание. — Я не знаю… Слова потонули в потоке мыслей, и Этивда вытянула спину, огладив тонкими пальцами слишком остро выпирающие от недоедания скулы. — Мы справимся, Рэймсс. Я помогу. Вместе. И он поднял взгляд, пытаясь выдохнуть со всем отвоеванным спокойствием. В небе теперь виднелись звезды. Умирать было несправедливо. По отношению, прежде всего, к самой Эвтиде.