Часть 1

      Иногда Ренфилд выдыхается.       Происходит это так же неожиданно, как и проходит, поэтому он не слишком заостряет на этом внимание.       Хозяину же и подавно всё равно, пока Ренфилд исправно выполняет свои обязанности. Роберт не тешит себя иллюзиями, он знает, что стоит ему хоть немного выйти из строя, его тут же выбросят в мусорку как непригодную вещь безо всяких сожалений. Такое уже происходило.       Он помнит, как лежал прикованный к постели после того, как его столкнули с лестницы. Эту нечеловеческую боль, которая пронзала его, стоило медработникам хоть немного подвинуть его. Помнит жену, её золотые волосы и заплаканное лицо. Как она утешала его, обещала, что вместе они смогут всё пережить. Она ни разу не упомянула о том, почему он вообще оказался в больнице, о том, как легко он предал их маленькую семью.       — Папа, я люблю тебя, — Лилиан звучит очень серьёзно, слишком серьёзно для пятилетнего ребёнка. В тот момент физическая боль переходит в душевную. Роберт буквально чувствует горечь на кончике языка, чувствует, как щиплет глаза. Но он сдерживается. Выдавливает усталую улыбку. Он не отвечает, потому что ему кажется кощунственным говорить о любви после того, что он сделал.       Когда любят — не бросают, не так ли?       — Больше никогда не уходи, хорошо? — продолжает она, и в этот раз он не выдерживает. Соль неприятно жжёт лицо.       — Ну, ну, милая, папе нельзя волноваться, я же тебе говорила, — жена тут же сама начинает волноваться, пытается отвлечь дочь, но та непреклонна.       — Пообещай, что не уйдёшь! — настаивает она.       Спустя столько лет он не помнит, что ответил ей тогда. Ему хочется верить, что ему хватило совести не соврать ей. ***      Иногда Ренфилд выдыхается. Но в этот раз это не проходит быстро. И он начинает волноваться.       Он пытается, изо всех сил пытается был хорошим слугой, но всё буквально валится из рук. Начинается с того, что он забывает отдать плащ Хозяина в химчистку. С его точки зрения, это не так уж и ужасно, всё равно в последнее время Дракула всё реже и реже покидает их скромное прибежище, так что плащ просто не успевает испачкаться. С точки же зрения Хозяина, Ренфилд полное ничтожество и идиот.       — Если ты не используешь голову, может, она тебе вообще не нужна? А, Ренфилд? — Ренфилд почти уверен, что голову ему за такое вряд ли оторвут, но менее страшно от этого не становится.       — Нет, Хозяин, мне жаль, — бормочет он, прекрасно зная, что наличие извинений не спасёт ситуацию, в то время как их отсутствие, как ни странно, вполне может очень даже сильно усугубить её. — Мне очень жаль.       — И что же ты делал вместо того, чтобы выполнить свою работу? Мне правда интересно.       Ренфилд замирает, собственное сердцебиение отдаётся в ушах, от чего он чувствует знакомую тошноту. Столько лет, а он всё ещё не знает, как правильно отвечать. Какие ответы вызовут гнев, а какие лёгкие раздражение. На положительную реакцию он даже не надеется, это что-то из области фантастики.       — Хозяин, я… — он замолкает, испытывая глупое детское желание убежать, спрятаться от опасности под одеялом.       Дракула терпеливо ждёт ответа, Ренфилд же упорно продолжает рассматривать собственные ноги, старую изношенную обувь, которая несколько жмёт.       Он помнит, как зашёл в магазин и там не было обуви его размера. Как продавщица, девушка явно работающая первый день, была очень мила с ним и переживала за то, что не может помочь ему. Как она в последний момент нашла эти ботинки, какими глазами полных надежды смотрела на него, когда он примерял их. Уже тогда Ренфилд чувствовал, как ему неудобно, как они жмут, но она была очень добра к нему, и он не нашёл в себе сил сказать ей правду.        Она проводила его до дверей, с глупой улыбкой на лице, и он чувствовал знакомое тепло на душе.       Это было пять лет назад, но даже спустя столько лет обувь не разносилась настолько, чтобы не причинять ему боль, но он уже привык. В его жизни бывает боль и пострашнее.       Острое жжение выдёргивает его из воспоминаний. Он прижимает ладонь к лицу, чувствуя горячую жидкость на пальцах. Не то чтобы до этого ему часто давали пощёчины, но Хозяин единственный человек (человек ли?), от пощёчин которого идёт кровь. Наверное, дело в его длинный когтях, возможно, именно они…       — Я задал простой вопрос, Ренфилд.       — Я… Я… Я спал, — кровь капает на ботинки. Лишь ещё немного грязи на и без того грязной обуви, ничего особенного.       — Знаешь, её стало так легко укладывать спать по ночам. Даже днём согласна подремать, — чужая рука подносит ложку к его рту, и он послушно проглатывает содержимое. — Говорит, так время летит быстрее.       Он молчит, но она и не настаивает на том, чтобы он отвечал. Ей достаточно того, что сейчас они все вместе.       И это его злит ещё больше. Всё было бы гораздо легче, если бы она наорала на него, ударила. Сделала бы хоть что-нибудь, чтобы возместить ту боль, что он причинил ей. Но этого не происходит.       — Это удобно, папа, — в руках у Лилиан потрёпанная кукла, от которой она категорически не хочет отказываться, хотя ей предлагали замены получше. — Я иду домой, закрываю глаза, открываю — и сразу вижу тебя.       Было бы гораздо легче, если бы она ненавидела его. Не приходила бы сюда каждый день вместе с матерью и этой дурацкой старой куклой. Было бы гораздо легче, если бы она согласилась взять куклу получше, а не это чучело. Эта кукла уже была уродливой, когда он только купил её. Подарок, купленный им в последний момент на Рождество, когда все красивые игрушки уже были раскуплены.       Возможно, Лилиан не расстаётся с ней именно из-за этого. Боится расстроить папу, отвергнув его подарок. Жаль, что её отец не такой благородный.       — Я тоже вижу тебя, родная, как только открываю глаза, — и это чистая правда: иногда ему кажется, что вся его семья уже живёт в больнице.       Лилиан ничего не отвечает, лишь прижимается к отцовской груди. Это тут же отдаётся страшной болью в спине, но он терпит, стиснув зубы, положив дрожащую руку на золотоволосую макушку. Это самое малое, что он может сделать для неё. ***      Вторую ошибку он совершает от нехватки сна: после случая с плащом, ему запрещают спать целую неделю. Если сначала Ренфилд думает о том, что довольно легко отделался, то после третьей ночи и десятой поездки на другой конец города за абсолютно бесполезным амулетом (разве амулеты не используют против вампиров? Зачем вампиру амулет?), он начинает понимать всю тщетность своего бытия (не то чтобы он не делал этого ранее, но теперь он может вдоволь сосредоточиться на этом чувстве).       Он забывает избавиться от старых трупов, которые привлекают голодных крыс. По мнению Ренфилда, всё могло быть гораздо хуже. Например, запах мог бы привлечь кого-то из людей (да, они живут в заброшенном здании, но кого это останавливало?), и впоследствии полицейских.       Хозяин как всегда не согласен с ним.       — Не знай я твою трусливую натуру Ренфилд, подумал бы, что ты нарочно выводишь меня из себя, — Хозяин никак не может угомониться.       Ренфилду сложно почувствовать вину, пока его пальцы вывернуты под неправильным углом и боль отдаётся по всему телу.       — Избавься от…. я, возможно, подумаю…. вылечить тебя, — разбирает он.       В конце дня ему страшно смотреть на собственные руки.       Хозяин лечит его только на следующий день.       — Папа, хочешь я тебе погадаю? — иногда Роберт задаётся вопросом, все ли дети в пять разговаривают, как она.       — Так, дай руку. Посмотрим! Так, линия ума… очень… длинная. Ты очень умный, папа! — она смотрит на него с улыбкой, которую он не способен выдержать, поэтому отводит взгляд. Её это, кажется, вообще не задевает.       — Линия жизни… Её… нет? Это значит… — она разглядывает его руку, и замешательство на её лице такое забавное, что ему почти хочется улыбнуться, но следующие слова убивают это желание на корню.       — Это значит, что ты будешь жить вечно, папа. ***      Третья ошибка более серьёзная, чем первая или вторая, даже Ренфилд признаёт это. Он не находит еду для Хозяина. Он долго ломает голову над тем, стоит ли обойтись «грязной» душой или всё же лучше «ничего, чем что попало», и останавливается на втором варианте. И это огромная ошибка, как выясняется немногими позже.       Как там говорят? Дорог не подарок — дорого внимание. Возможно, принеси он хоть кого-то, это бы означало, что он хотя бы старался.       — Как я понимаю, руки ты тоже решил не использовать? Ах нет, что же это я? Дай угадаю, так как ты давно уже не думаешь головой, как мы выяснили ранее, то забыл, как использовать руки, да, Ренфилд? Тогда, видимо, мне стоит порадоваться, что ты ещё не разучился ходить.       Ренфилду стыдно, он сам не понимает, почему у него не получилось никого найти. Он старался, действительно старался, сидел несколько дней подряд в барах, которые обычно называют баром «разбитых сердец», потому что именно туда приходят все те, кто одинок или недавно расстался с партнёром. Ему даже удалось подсесть к одной женщине и разговорить её.       У неё были светлые волосы (прямо как у его жены не то чтобы Хозяину было дело до такого) и грустная улыбка (прямо как…неважно). Она терпеливо слушала весь его бред (за пару десятилетий он разучился флиртовать, а может, вообще никогда не умел), и Ренфилд даже не заметил, как просидел с ней уже час вместо запланированных двадцати минут. Она была матерью-одиночкой, но ребёнок в этот вечер был у бабушки.       — Чтобы у меня была возможность наладить личную жизнь, будто это решается одной посиделкой в баре, — иронично заметила она.       А потом он почему-то спросил про отца ребёнка, и это было огромной ошибкой. Возможно, он просто хотел убедиться, что о ребёнке будет кому позаботиться, он же не был полной мразью (не был?).       — Ушёл, бросил нас, — улыбка на её лице сразу гаснет, а взгляд становится стеклянным, и Роберту начинает давить в груди. — Уехал в другую страну на заработки, пел песни о том, как мы заслуживаем лучшей жизни, и он добьётся её для нас. Проходит месяц, ни слуху ни духу о нём. Столько ночей я не спала, выплакала все глаза себе. Дочь чуть не забрала опека, в таком состоянии я была тогда: ни ела, ни пила, а о её существовании вообще забыла. С вами всё в порядке?        — Да, простите, видимо, последний стаканчик был лишним, — он пытается нервным смехом скрыть то, как его трясёт. Он надеется, что это собьёт её с мысли, и они смогут перейти на другую тему. Но когда ему так везло?       — Так вот, сижу я, места себе не нахожу, и тут звонит его друг, с которым они вместе уезжали на заработки, и говорит, что он там нашёл другую, состоятельную женщину, и уже не вернётся. И знаете, мне не от этого больно. Мне больно от того, что он даже не нашёл в себе сил, чтобы самому сказать нам… Боже, вы что, плачете?       Остальное он не помнит, так как сломя голову выбежал из этого злополучного места. Бежал куда глаза глядят, пока не ударился обо что-то, что заставило его буквально пролететь вперёд на несколько метров и приземлиться в грязь. Где он и прорыдал, как ему казалось, целую вечность.       — А может, и разучился, — тянет Дракула, скептично оглядывая своего фамильяра с головы до ног.       Ренфилду стыдно, он буравит взглядом пол, не в силах поднять голову.       Почему ему не было стыдно бросать свою семью?       — Это моя вина, — театрально вздыхает Хозяин. — Так и знал, что не стоило бить тебя по голове. Видимо, окончательно выбил остатки твоих мозгов.       Роберт не привык к таким длинным отчитываниям, его это напрягает.       Когда он был ребёнком, в школе все провинности искупались розгами. В семье было так же, и его это вполне устраивало. Когда он женился, они с женой никогда не обсуждали то, что их не устраивало в отношениях. Лишь иногда один из них мог выразить лёгкое недовольство, и, если второй никак не реагировал на это, эта тема больше никогда не поднималась.       Поэтому в системе взглядов Ренфилда сформировалось чёткое представление: если я сильно облажался — накажи меня. Если нет — закрой на это глаза, и давай никогда не говорить об этом.       Может, он поэтому ушёл из семьи? Он сильно облажался, его семья его не наказала, и он решил найти того, кто сделает это за них? Если это правда, то с этим он справился на отлично.       — Что же нам делать с тобой, Ренфилд? Бить тебя уже бесполезно, а слов ты не понимаешь, — тут внутри всё холодеет, он в ужасе поднимает глаза на Хозяина, но тот, кажется, этого не замечает.       — Боюсь, мы в тупике, мистер Ренфилд, — в сердце что-то обрывается, заполняя внутренними обжигающим теплом. — Единственный выход….       — Нет! — говорит он отчаяннее, чем нужно.       Он помнит, как облажался в самый первый раз, и что с ним было после этого. Он не хочет повторения. В этот раз его даже некому прощать, некому ждать. Все его родные давно гниют в земле, в то время как он делает это на поверхности.       — Ну-ну, Роберт, — и тут его окончательно прорывает, хотя он был уверен, что выплакал все слёзы пару часов назад, — это естественный финал: ты не можешь и не хочешь выполнять свою работу должным образом. А я не могу заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить её пить. Поэтому наши пути должны разойтись. Разве ты не согласен?       Восприятие Ренфилда замутняется на мгновение, и когда он приходит в себя, то уже рыдает у ног Хозяина, впивается дрожащими пальцами в чужой плащ, отрывисто вдыхает запах дорого парфюма, который перебивает тяжёлый неприятный запах железа. Краем глаза в дальнем углу комнаты он замечает оторванную засохшую руку, от которой забыл избавиться. Боже, это всё его вина, он опять забыл отнести одежду в химчистку и убрать их дом. Хозяин прав, он никчёмен. Та женщина из бара права, он трус, который не нашёл в себе сил сказать семье, что бросает их. Жалкий, жалкий. Ни на что не годен, никому не нужен.       — Я исправлюсь, обещаю, пожалуйста, — скулит он между всхлипами. Он не хочет оставаться один. Или же он просто не хочет оставаться наедине с собой.       В ночь, когда он ушёл, всё было не так. Он уже не помнит почему, но жена решила остаться с ним в больнице. Персонал был очень добр и позволил ей спать с дочерью на соседней койке, которая в то время пустовала. Но он помнит, как прислушивался к её дыханию, пытаясь понять, спит она уже или нет.       Слуга! Долго мне тебя ещё ждать?       Голос Хозяина эхом откликается в его голове, и когда он уже почти решает, что всё спокойно и можно уже встать, он слышит скрип постели и цепенеет в ужасе. В мёртвой тишине раздаётся звук маленьких шажков. Лилиан…       От закрывает глаза, пытаясь сделать вид, что спит, но дочь это не останавливает, и она осторожно ныряет к нему под одеяло.       — Папа, ты спишь? — он не отвечает, продолжает свою нелепую игру. — Мне приснился кошмар.       Я начинаю терять терпение, Ренфилд.       — Что кто-то большой и страшный хочет украсть тебя у нас. Он схватил тебя и побежал в лес. Я побежала за ним, хоть мне и было страшно, папочка.        Она ненадолго замолкает, и Ренфилд надеется, что собственный рассказ утомил её, и она заснула, но тут она продолжает:       — Я была босиком и было больно бежать по земле, но я боялась потерять тебя. И тут чудовище выронило тебя перед рекой. Оно прыгнуло в воду и вынырнуло у другого берега. Оно смотрело на тебя оттуда. Я тянула тебя за руку, папа. Пыталась вернуться к маме. Но ты отпустил мою руку и сам нырнул в реку. Ты бросил меня, папочка.       Он чувствует, что она плачет, утыкаясь в его грудь, обвивает его тонкими руками, будто пытаясь не дать ему уйти в это раз.       С меня довольно, Ренфилд. Я ухожу.       Эти воспоминания ускользают от него, дробятся на части, которые он не может собрать воедино. Ему хочется верить, что он дождался того, как Лилиан уснёт, и только потом пошёл за Хозяином. Но он помнит холодную солёную воду, помнит, как плыл за кораблём, как сердце больно билось в груди, когда он боялся, что Дракула уплывёт без него. Было ли ему больно от мысли, что он оставил заплаканную дочь в темноте, наедине с кошмаром, свершимся наяву? Теперь да, но тогда ему казалось, что это было единственное правильное решение. Поступил бы он по-другому, будь у него шанс вернуться назад? Нет, он бы не смог вернуться к обычной жизни, после всего того, что узнал и пережил.       Может, она так же плакала, вцепившись в его больничную одежду, умоляла не бросать её? Они были так похожи, отчаянно цеплялись за людей, которым не были дороги.       — Я всегда буду слушаться тебя и маму, папочка. Только не бросай нас!       Это не может быть правдой, она точно спала, когда он уходил. Он бы никогда не поступил так с ней.       — Лилиан? Почему ты плачешь? Боже, Роберт, отойди от окна! Медсестра!       Может, он заслужил быть брошенным, после того как бросил всех сам?       — Тише, Ренфилд, тише, я рядом, — он чувствует когтистую руку в волосах, нежный жест, которого он точно не заслужил, и рыдания становятся громче. — Я погорячился, ты погорячился, мы просто возьмём перерыв и поймём, что к…       — Не нужно перерыва, я исправлюсь, Хозяин!       Я всегда буду слушаться тебя и маму, папочка. Только не бросай нас!       — Только не надо перерыва, умоляю!       — Хорошо, никакого перерыва, договорились, — рука продолжает массировать его затылок, и он потихоньку успокаивается. — Ты сейчас немного поспишь, отдохнёшь, а потом проснёшься и найдёшь мне невинную душу, да?       Роберт, отойди от окна!       — Да…       — И у нас больше никогда не возникнет таких проблем, да?       Я начинаю терять терпение, Ренфилд.       — Да.       Но ты отпустил мою руку и сам нырнул в реку.       — Я всегда знал, что из тебя получится очень хороший помощник, Ренфилд.       Роберт улыбается сквозь слёзы. ***      Чужое тело оказывается тяжелее, чем он ожидал, но это не проблема. Пара жуков решает это мгновенно. Всё равно темно, на улице никого нет, так что никто не заметит его жёлтые глаза. И чужие светлые волосы, теперь уже тёмные от крови. Роберт искренне надеется, что Хозяин не рассердится из-за небольшого количества алкоголя в её крови.       Иногда Ренфилд выдыхается, но в итоге, это всегда проходит.