Часть 1

Себастьян привык делать что говорят. Слушаться. Быстро и безоговорочно. Реагировать на каждое изменение тона, на каждый шорох, на каждый «спусковой крючок». Привык слушаться отца, учителей, военачальника, нанимателей. Мать бросила их с отцом на столько рано, что всегда казалась чем то настолько непостижимым и далёким, что порой маленькому Себастьяну казалось, что матери у него вообще не было. Этому же на руку играл и папка-диктатор, забивающий правилами и указами голову настолько, что места на воспоминания, да и в целом личность, не оставалось. Он был выдрессированным псом, сидящим на цепи, послушной марионеткой на ниточках, но никак не человеком. Никак не тем, что может проявлять эмоции. Это было под строгим запретом. Стороже, чем воспоминания о матери. Ведь «настоящий мужчина должен быть суров и безразличен ко всему». Не мудрено, что после такого воспитания, к которому добавлялись несколько лет довольно ранней, но верной службы в армии, парень ушел в наемные убийцы. И работа не сказать что сильно отличалась. Лишь «Вслушивайся, выполняй приказы, будь четок и безэмоционален». Не посчитать, сколько людей, а точнее «целей» полегло от его рук. Ещё больше от его винтовки, и вообще любого оружия, которое только можно было вручить. Дай ему в руки стакан — он сможет приносить смерть и им. И все это было как в тумане, как за ниточки, как на поводке. Себастьян не знал, что такое эмоции, и считал их лишь слабостью, подавляя слезы, боль и стыд в глубине души. Легче уж так. Легче носить маску. И что, что для парня 17 лет, иметь такую работу — не нормально. И что, что другие подумают. Так ведь просто надо. Так надо его отцу. А его слово — безоговорочный закон. Закон же?.. Закон, не так ли? Сомнения в этом появились только раз. Ему поручили пристрелить одну милую даму, лет где-то тридцати с лишним, и выглядела она знакомо… Так знакомо… В прочем, без разницы. Нельзя дать эмоциям взять верх над собой. Даже, если их нет вообще. Даже, если… Мама? Слово вонзилось в голову одновременно с тем, как патрон проделал дыру а затылке «жертвы». Мама? Мама? Что это? Себастьян мысленно перечитал форму своего заказа. Да, фамилия та же. Да, лицо то же. Да, он убил её. — работа выполнена. Прогудел парень в рацию, покинув место преступления, и ничего не почувствовал. Сдал оружие с формой, сдал запасные патроны, которые ни разу не пригодились ему за всю историю работы, и ничего не почувствовал. Пересек порог съемной квартиры, и… Ничего не почувствовал? Быстрый укол совести. Четкий и резкий, словно игла, вошедшая в висок. Казалось бы, что такого? С этим юноша справиться может… Но ноги подкосились. Но он с грохотом рухнул на пол, не успев поймать себя руками. Но с каждой минутой, в затуманенный разум врезалась все новая игла осознания, от которой избавиться уже будет невозможно. Не подавить, не скрыть внутри себя, ведь острый конец всегда будет слишком колющий, чтобы перестать причинять боль. Легче, кажется, не станет больше никогда. Понятно, почему отец так оберегал его от всей этой эмоциональной дряни. Дряни, от которой глаза почему-то намокали, и так быстро, что в следующий момент из них будто лился водопад. Себастьян вспоминал — это слезы. Он вспоминал, мутно и слабо, как мама гладила его в детстве, прижимала к себе, и шептала «все будет хорошо.» Парень забился в угол, обхватив плечи руками, и сжал ладони так сильно, что, кажется, под кофтой пошла кровь. Не волнует, не больно. Хотя…больно же? Неприятно. А он об этом совсем и не думает. Он думает о том, что лишил жизни единственного человека, который проявлял к нему доброту и нежность. Лишил жизни собственную мать. И лишил жизни миллионы таких же матерей, которые для него были не больше чем «жертвами». И ещё многих людей, у которых, возможно, тоже были свои дети. И ещё многих детей, совсем юных. И ни разу он ничего не почувствовал. На глазах словно была пелена, застилающая весь разум, кроме функции «слушаться». Пелена, созданная его отцом, и продержавшаяся 12 лет подряд. Без единой осечки. Сейчас она рвалась в клочья, с каждой новой мыслью, вплетающейся в паутину строившегося заново сознания. ***— Я ухожу. — Чего?! Из трубки послышался шокированный голос, а за ним потянулись ещё несколько возгласов. — Я бросаю эту работу. С меня достаточно. — Но…но… Собеседник, полный замешательства, сделал длинную и многозначительную паузу. — Ты же никогда не давал осечек. Себастьян, что с тобой сегодня? — Вы мне больше не указ, мистер. Я принял свое решение, и я ухожу. — А ну остановись! Не неси бред. Отоспись, и ждём тебя завтра за новым заказом. — Ни вы, ни мой отец, мне больше не указ. Прощайте. После этого звонка Себастьян исчез. И правда исчез. Где то дней на пять, или больше. Намного больше. Он помнил все так же смутно, но теперь одни сутки возможно было отличить от других, и ничей голос не кричал в голове «слушаться». Себастьян выкинул его, затоптал, и проклял всеми возможными проклятиями. Он убил его, чтобы возродиться заново. Он уничтожил свою старую личность, потому что она была совсем не его. Он исчез, чтобы разобраться в себе. Сбежал в другой город, и исполнял любую грязную работу, даже за самые гроши, только бы забыть то, что было до этого. Чтобы быть чем угодно, кроме убийцы. Вернулся в город парень только в следующем году. В один день, с неизвестного номера ему сообщили адрес могилы его матери, словно зная, что он примчится при первой же возможности. Там они и повстречались. Оба с цветами, печальными лицами и немым вопросом, котрый всё-таки решил прояснить незнакомец. Он оказался давним другом матери. Настолько давним, что помнил Себастьяна ещё пятилеткой. Потом оказалось, что он все это время следил за юношей, по понятно чьей просьбе. Незнакомец даже побывал в агентстве какое то время Чи именно он убедил начальников отпустить Себастьяна просто так. — И Я заверил, что обеспечу тебе спокойную жизнь, без последствий от прошлой работы. — Я справляюсь и сам. — Да, ты можешь отказаться, я пойму. Отдам законные отступные и больше никогда не появлюсь в твоей жизни, если ты только захочешь, но… — Но? — Нам нужен такой человек как ты. Работа не из лёгких, но ты справишься в идеале, в этом в уверен. Мы обеспечим тебе полную безопасность, оборвем все возможные связи с агентством, и представим защиту, если они все-таки вернутся за тобой. — Отец. Мне нужно избавиться от отца. Сможете — я на все готов. — Тогда договорились. И так у него появилась она. Элеанора. Принцесса, о которой Себастьян мог только тихо молиться во снах. И он стал ей первым и единственным другом, дворецким, телохранителем, товарищем по играм, и всем чем угодно. Всем, что захочет принцесса. Лишь бы она улыбнулась. В элеаноре было так же много проблем, как в нам самом, но тут это были избалованность, хамоватость и невоспитанность, с которыми все-таки можно было жить. Элеанора отдавала приказ, и Себастьян послушным псом мчался исполнять. Работа не сложная, требуется лишь реагировать на каждое изменение тона, каждый шорох, каждый спусковой крючок. И он выучил наизусть весь характер Элеоноры. И он был готов заново отказаться от всех эмоций и личности, натянув маску безоговорочного спокойствия, учтивости и безэмоциональности. Только в этот раз ему не придется прятать эти эмоции от себя. Только в этот раз это будет всего лишь маска, под которой он будет чувствовать всё то, что чувствует по настоящему, и изредка позволять шуточкам или упрекам прорываться наружу. Потому что Элеанора была настоящим солнцем. Не смотря на все маски и запреты, с ней рядом Себастьян чувствовал себя ни на шутку живым. Живым по настоящему, а не для вида. С ней рядом просто хотелось жить. У нее мягкие блондинистые волосы, густые ресницы и голубые, как сапфир, глаза. Это, пожалуй, самое прекрасное зрелище в мире. Элеанора полностью разделала его мнение, и парню оставалось лишь поддакивать на любое «Какая же я ахуенная». И они были только одни во всем мире, против всего мира, не важно. Главное что вдвоём. И ничто им не помешает, до тех пор, как… — Чего блять. Разрезает воздух возмущенный выкрик Элеаноры, и Себастьян соглашается с ней на все 100. Чего блять?! Какая деревня?! Какие куры?! На минуту, парню хочется закричать «Я, вообще то, блять, дворецкий! А не какой-то садовод!» и уподобиться своей подопечной в этой истерике, но в следующий момент он вспоминает, что и правда дворецкий, и сейчас на рабочем месте. Так они и оказались в этой ебучей дыре,к которой Себастьян всеми силами старался относиться нормально,и даже нашел в их пребывания здесь плюсы: Агентству будет сложнее его достать,если они все же захотят,и Элеаноре и правда может пойти на пользу такая деревенская жизнь. В конце концов,время года совсем тёплое,а ей явно нужно больше времени проводить на улице,а не в телефоне,отсутствию которого она уже успела возмутиться. Походит под солнышком,сменит обстановку,да и ее токсики-знакомые наконец отстанут. Возможно,новое окружение пойдет ей на пользу! Но условия, конечно,не лакшери... Не деревня а село,и не село а сплошь глубинка,название которой даже Себастьян не знал. И если уж ему,до глубины души похуисту,было тут некомфортно,то элеаноре... Страшно было представить. Тем не менее,девушка держала себя более менее в руках,и не смотря на маты и повышенный тон,была +- спокойна. По крайней мере,не проявляла всей бури,что творилась у нее внутри. Быть беспокойной у Элеаноры были свои способы: К примеру,прилепать к Себастьяну,и запрещать ему отходить даже на пару шагов. При невыполнении этого условия — складывать руки на груди,и демонстративно закатывать глаза,и только стоя не дальше двух шагов можно было заметить,что ладони сжимали руки слишком сильно,а глаза заполнила влажная плёнка. Она всем своим видом кричала: "Мне плохо,мне страшно, пожалуйста,не бросай меня!" Но никогда не говорила этого вслух. Только раздавала приказы, которые в таком состоянии либо становились жалобными просьбами,либо грозными выкриками,и так или иначе,дворецкий слушался. На все её "Себастьян, убери его пожалуйста! Я не хочу общаться с этим... ущербом!!" он отвечал действиями. На все её немые просьбы о помощи,на все жесты,он отвечал действиями. Бабушка Элеаноры,на удивление оказалась крайне милой и приятной женщиной,хоть,в силу возраста,и слегка заторможенной. Но больше всего Себастьяна удивило наличие у него собственной комнаты,когда даже его подопечную уложили спать вместе с двоюродной сестрой Лизой. И вот, Парень сидит на уже изрядно облезлом,но от этого не менее удобном кожаном диване,сочного медового цвета. Каким то чудом,его оставили в покое,и теперь понимание происходящего только начинало до него доходить. В принципе,все вполне неплохо... Компания из "солнечной девочки" Лизы,бабки и деда,у которого словно вообще отсутствовал мыслительный процесс,с первого взгляда казалась ужасной,но на деле к нему отнеслись неожиданно хорошо,и это не могло не радовать. Теперь, оставалось только обернуть все так, чтобы даже после всех истерик Элеаноры,к ней относились не хуже,чем к дворецкому. Для этого понадобится крайне много её выгораживать,и придумывать отмазки и оправдания надо начинать уже сейчас. Много времени не проходит,как его подопечная опять начинает вопить как резанная,и телохранитель уже выбегает из дома,но встречает только раздосадованную пенсионерку. Из расспросов удается узнать,что элеанора в истерике выкинула телефон,и юноша уже догадывается,что этому предшествовал звонок родителям. И догадывается,что весь ураган души Элеаноры сейчас вырвется наружу,и разнесет тут не только дом,но и всю деревню разом. Ничего не остаётся,кроме как... Под полные ужаса и непонимания выкрики бабули, Себастьян подходит к подопечной,и отвлекая ее непринуждённым вопросом, аккуратно вырубает девушку. В тот же момент ловит,нежно берет на руки,и относит в кровать. Конечно,не самый лучший способ,но... Элеанора сама бы не хотела срываться. Элеанора просто устала,так почему бы не дать ей отдохнуть? Одновременно пугаясь и смеясь со своих мыслей,парень перебрасываются ещё парой фраз с пенсионеркой,и сам укладывается спать. Он,в конце концов,устал не меньше.