Часть 7.

      Всё меняется в зависимости от ракурса. Для одних самое худшее наказание может обернуться благом, а для других — последним адом. Конец мира становится новым началом. А вся наша жизнь, и, особенно когда дело касается нашей судьбы, основана на столкновении противоположностей. Чёрное смешивается с белым, острое становится гладким, солёное перемешивается со сладким, горячее сливается с холодным. Ангел сходится с демоном. Из этого могла выйти печальная легенда с грустной концовкой, потому что люди любят усложнять и причинять себе боль выдуманными сказками. Но вот у нашей истории, по правде говоря, имелся счастливый конец…       Земная жизнь оказалась по вкусу бывшим ангелу и демону, а расстаться с бессмертием и способностями было легко, когда знаешь, что всю жизнь разделишь с любимым человеком. Картины Ксавьера неплохо продавались и без всяких чудес, Уэнсдей же была довольно популярна в стезе писательства, а её романы про абсолютно тотально выдуманное противостояние рая и ада пользовались большим спросом. Квартирку пришлось сменить на более просторную, потому что Ксавьер был категорически не согласен спать на коврике под дверью. Возможно, всё дело в надписи «вам здесь не рады». В любом случае, новая жилплощадь стала куда просторнее предыдущей, и обоих было своё личное пространство, хотя свободное время они всё равно проводили вместе. Скромный пентхаус с террасой, купленный за сущие гроши — может дьявольский дар к соблазнам Уэнсдей покинул, но вот еврейское умение торговаться нет — да ещё и находившийся в прелестном районе города, был настоящим чудом.       Когда после изгнания с небес у обоих появилась возможность радоваться жизни на полную катушку без оглядок на возможные небесные и адские санкции, они не могли ею не воспользоваться. Конечно, как у любой пары у них появились свои традиции, начиная с совместного утреннего кофе на террасе, за которым Уэнсдей и Ксавьер, жмурясь от вставшего солнца, перемывали кости людям, шаставшим на улице, и заканчивая воскресными ужинами свиными рёбрышками в ресторане через квартал. Субботний поход на свидание, когда было абсолютно неважно куда, ведь главным было с кем. Хель Кормили по очереди: Ксавьер педантично мерил корм граммами, Уэнсдей же крошила остатки со стола, но ребёнок с жабрами всё равно был счастлив и, кажется, любил маму больше, чем папу.       Испытание в виде вмешательства в их судьбы высших сил (читать как «бывшее начальство») показало им обоим, кто они на самом деле друг для друга. Не просто мимолетные знакомые, сблизившимися волей случая, а нечто намного более близкое — родственные души, уготованные друг другу самой судьбой. Как будто бы они были людьми, которым суждено в один прекрасный день встретиться и никогда больше не расставаться. Им было так хорошо и легко вместе, что никакая тяжесть привыкания к земной жизни не могла этому помешать. Они были как две части одного целого. Инь и ян, огонь и вода, ангел и демон, кетчуп и горчица, Тимон и Пумба и всё такое прочее в этом духе…       А чтобы быть вместе, Уэнсдей и Ксавьер пожертвовали всем, что у них было, и шагнули в неизвестность. Перед этим, конечно, спланировав наиболее комфортный шаг «в никуда», чтобы всё точно пошло по задуманному пути. Удивительно, как короткая фраза в Хронике Судеб смогла подтолкнуть Ларису к нужному решению и, вообще, перевернуть их жизни к лучшему. Ксавьер не осуждал девушку за это решение, считая, что это, в общем-то, справедливый ответ на тот факт, что архангел вмешалась в их жизни, думая о собственной вседозволенности. Уэнсдей почти дословно рассказала о том разговоре, который парень помнил совсем по-другому, настолько её задели слова сказанные им под влиянием ангельских исправлений в Хронике. Зато теперь всё по-другому.       Ксавьер неожиданно для него самого открыл увлечение кино и успел пообещать своей девушке экранизировать все до одной её книги. Потому что нечего иметь наглость звать его на свидание в кино на Уэса Андерсона (от «Королевства полной луны» Ксавьер не мог отойти неделю) и думать, что за это ничего не будет. Правда, перед тем как практиковаться и снять собственный фильм, парень усиленно изучал сразу несколько курсов об искусстве кинематографа. Так что идея придавать самым обычным сценам и героям новые эмоции и смыслы тоже была у них одна на двоих: Уэнсдей продолжала писала, Ксавьер по-тихоньку пробовал режиссуру. Попробовав снять небольшой, но весьма короткий метр, который по-своему переосмыслил библейские мотивы, бывший ангел даже вошёл в ряды подающих надежды режиссёров. Иногда они собирались и устраивали торжественные кинопоказы для представителей некоторых среднего размера киностудий, которые рыскали в поисках талантов и свежих взглядов. Примерно с такого помпезного вечера Ксавьер и сбежал вместе со своей очаровательной спутницей, как только Уэнсдей ему это предложила.       Собственно, благодаря этим судьбоносным событиям и обстоятельствам прошлой и нынешней земной жизней, они и пришли к этому моменту. Осенний вечер спускался на город, обещая жителям очередной золотистый закат солнца на светлом небе. Удивительно, как ярко-белый солнечный диск при заходе всякий раз разгорался докрасна настолько, что румянились облака. Час пик давно миновал, и на улицах стало пустынно и тихо, не считая изредка проезжавших машин. Казалось, весь мир погрузился в тишину и вечерний полумрак. И от этого было так умиротворяюще на душе, что совсем не хотелось думать ни о чём. Ксавьер и Уэнсдей проводили время на открытой террасе, празднуя успех короткого метра, с небольшой премьеры которого они так безбожно сбежали. В общем-то, чёрт его знал, был ли это успех или наоборот провал, но парочка этого уже не увидела. Ксавьер притащил из комнаты патефон (и даже, о чудо, не пускаясь в разглагольствования, почему он лучше граммофона!), а девушка тем временем открыла вино и нарезала сыр бри. Соответственно, за музыку отвечал парень и завёл что-то на свой вкус, с первых нот утягивая Уэнсдей танцевать. Так они и покачивались в такт мелодии, стоя в середине террасы, залитой светом уходящего солнца. Их длинные тени кружились по полу и стенам, пытаясь сблизиться насколько возможно, а потом тут же расходились в разные стороны. — Красивая мелодия, — Уэнсдей блаженно положила голову ему на грудь. — Что это? — Сербская песня про кошмары и совсем чуть-чуть про несчастную любовь, — улыбнувшись, ответил Ксавьер. — Знал, что тебе понравится. Девушка слышала биение его сердца под собственной щекой, и это был самый искренний звук, нарушивший молчание. Чем дольше они молчали, тем выше становился смысл происходящего. Когда иголка проигрывателя приподнялась, музыка с тихим шорохом закончилась. Ксавьер, как-то уж больно хитро улыбнувшись, встал на одно колено перед замершей Уэнсдей, доставая из-за спины руку с бархатной коробочкой. Девушка удивлённо рассмотрела в ней уменьшенную в размере копию ящика Пандоры. — Уэнсдей, мы с тобой знакомы не так давно, но уже пережили свой личный Армагеддон. Что уж тут говорить, ради меня ты подпортила Хронику Судеб… В нашу первую встречу я почувствовал что-то невероятное и уже тогда понял, что это должно быть, по меньшей мере, навсегда… Уэнсдей, готова ли ты омрачать мою жизнь до конца наших дней? Делить со мной каждую кружку утреннего кофе? Идти бок о бок и сидеть плечу к плечу? — глаза Ксавьера заблестели, выдавая его волнение. — Что скажешь? Станешь моей спутницей жизни? С этим словами он медленно и торжественно открыл коробочку. Уэнсдей растерянно смотрела то на Ксавьера, то на блестящее кольцо филигранной ювелирной работы. На тонком серебре краснел тёмный рубин, переливаясь в последних лучах солнца. — Только если ты будешь освещать мою жизнь, как делаешь это каждый день, — улыбнулась Уэнсдей. — Это значит да? — переспросил Ксавьер, не переставая глупо улыбаться. — Да! — выкрикнула она, отходя от ступора. — Господи, конечно, Ксавьер! — Не упоминай Господа всуе, — притворно припечатал он в ответ. Дорогое кольцо легко миновало две костяшки безымянного пальца — Ксавьер знал размер наизусть — смыкаясь на своём месте. В ответ Уэнсдей немедленно притянула парня в объятия, а затем и в жаркий поцелуй. Кажется, жизнь только начиналась. А в Хронике Судеб на Н-ной странице так и осталась запись: «А людьми они жили так счастливо, как хотели сами, и никто не смел вмешиваться в их жизнь…».