Фома Ульяныч

Ульяныч никому никогда не желал зла, да и вообще никому ничего не желал. И почему-то, он исправно поднимался в шесть часов, чтобы помолиться за всех, кроме самого себя. Маленький пушистый свет, щекоча затылок, убеждал, мол так будет хорошо. Ульяныч верил и молился. Специфично. Даже «Отче Наш» он выговаривал с трудом, а потому разучил свои собственные молитвы, непонятные окружающим. Выпаливал их тихо, но жадно, повторяя по нескольку раз особенно важное слово, как бы боясь, что Бог не расслышит. Не любил лишних мыслей, а потому, если такие проскальзывали, начинал всю молитву сначала. Вдруг не поймут? Далее уже Богородица устало наблюдала фомкино утро со стола. Он жал к себе полотенце с укрытыми в нём мылом, пастой, щёткой и пропахшей кладбищем бритвой, торопился умываться, пока не занято. Лицо всегда оставалось красноватым и колючим, совестливым, особенно, пока Ульяныч затаскивал себя в брюки. Тогда его маленькие перепуганные глазки встречались с большими и мудрыми глазами Марии. Рубашка — свежая, носки — заштопанные. У одного на пятке — игривая чёрная заплатка. Аж в рифму! Укладываются в пакет сменные ботинки, рассыпающийся кошелёк летит в карман брюк. Фома завтракает вчерашней гречкой на общей кухне и выходит из дому. Сегодня ему к третьему (роскошь, доступная лишь раз в неделю), значит, можно успеть зайти в магазин и побаловать себя булочкой. На улице светло и прохладно. Из-за домов ласково выглядывал купол церкви. Фома поставил пакет на землю и стыдливо перекрестился, будто этот самый купол поймал его, маленького божьего ребёнка, за шалостью.