Глава 13 "Мой мальчик"

      Я не ошибусь, если скажу, что не повезло мне почти с рождения, хотя по началу все было и неплохо. Мы ютились с родителями в одной из комнатушек трешки в такой же хрущевке, вокруг меня было много родни и друзей родителей. Среди них был и Андрей. Я видел его слишком мельком, полноценно я запомню его годами позже. Хотя и не вспомню до этого момента. Была и Алиса. Девочка, с двумя хвостиками. Она была дочкой отцовских друзей, мы ходили в один садик, дружили.       Я же был желанным ребенком. Для всех, кроме матери. Она не ненавидела меня, но и любви ко мне не испытывала. А вот отец другое дело. Желанный, первенец, мальчик. Но что-то пошло не так. Я знал лишь то, что моя мать была невозможной стервой, а отец любил блядствовать. Все рухнуло слишком резко, слишком быстро. Скандалы вылились в закономерный развод, а мое существование - в бремя для моей матери. Я  был сыном своего отца, носил его фамилию и каждый взгляд на меня становился напоминанием. И что было еще хуже, отца я любил и любил до одури. Устраивал истерики, что папа не живет с нами, что я не вижу его и постоянно скучаю. Я почти не помню тех событий, лишь обрывки и что-то по рассказам родственников.       Не помню и то, как отец познакомил меня с новой женой и ее сыном. Его звали Миша, он был меня старше на добрые 12 лет. Так у меня появился сводный старший брат. Я был этому очень рад, а отец договорился с матерью забирать меня каждый месяц на выходные. На тот момент мне было 4, еще не успело исполниться 5.       Кстати, о Мише и его матери. Она была больная на голову, походу и ему это тоже передалось. Я никогда не воспринимал новую жену отца, какая-то женщина, мелькающая на фоне. Временами она устраивала истерики и скандалы с ним из-за ничего, ей что-то там показалось. Меня это не напрягало, папа всегда старался увести меня подальше от криков, а я был слишком рад проводить с ним время. Миша же не ладил вообще ни с кем, у него не было друзей, скорее мерзкий дружки-подсосы. Тонкий, высокий, взгляд дикий, а улыбка кривая и мерзкая. Фальшивостью воняло за километр. Но он отлично умел ладить с детьми, особенно когда ему это было надо. Несмотря на все, ко мне подход он нашел крайне быстро, и мы подружились. Да и я сам хотел подружиться с тем, кто считался мне старшим братом. Он ведь такой взрослый, крутой и присматривал за мной.       Это были как раз одни из таких выходных. С развода прошел почти год. Это сейчас я понимаю, что жена отца терпеть меня не могла, поэтому, когда я приезжал, всячески пыталась утащить папино внимание на себя. В тот раз было так же. Я приехал, не прошло и пары часов, как она ушла с отцом на свидание и на весь вечер со мной остался сидеть Миша. Ему было не особо интересно чем я там занимаюсь и во что играю, а вот мне наоборот. Игрушки наскучили слишком быстро, так что я зашел к нему в комнату. Когда тебе около 5 ты не особо понимаешь, что такое порно. Именно его он и смотрел. Благо, я уже не помню, какое именно оно было. Его вообще ничего не смутило, наоборот, с особым интересом Миша уставился на меня, наблюдал за реакцией. Я оглядел происходящее на экране, отвернулся, так и не поняв, зачем это надо и почему он это смотрит. Я хотел поиграть со старшим братом, об этом его и попросил.       Миша поднялся с кровати, подошел ко мне и присел на корточки, чтобы быть на одном со мной уровне. «Конечно, давай поиграем», сказал он. Только я должен был об этом молчать, иначе мне конец. Никогда и никому не раскрывать об этом рта, даже не думать о том, чтобы рассказать про те игры, в которые он хотел со мной играть.       А в игры он хотел играть жестокие. Когда ты ребенок, тебя слишком легко убедить в чем-то, еще легче - запугать. Ведь если расскажешь - тебя накажут, больше не разрешат приезжать к папе, а он сам изобьет до полусмерти. А хотелось быть целым, хотелось видеть отца.       Это казалось вечностью, даже тогда, с неполным пониманием происходящего, это было отвратительно. Гребаная пытка, тянущаяся черти сколько. Он хоть и был дохляком, все еще был сильнее маленького ребенка. Вжимал меня в кровать, хватал за волосы, чуть ли не вырывая их, ударял, если я кричал громко, но, если молчал, ему тоже не нравилось. Это больно, действительно больно. Кроваво, липко, мокро, до тошноты мерзко. И эта боль не на один день и не на два. Я всегда смотрел на все это со стороны, будто это и не со мной вовсе. Это не мое тело. Не моя жизнь.       Непонимание, воцарившееся в сознании вперемешку с болью и животным страхом. Мне нельзя было плакать. Сначала, так как он не позволял, потом, потому что я не смог бы объяснить отцу причину. Нельзя было показать, что происходит что-то плохое. Хотя, я уверен, до сих пор уверен, что это было видно. Я не верю, никогда не верил, что этого не замечали. Они просто не хотели замечать, никто не хотел разбивать свои розовые очки и осознать происходящее. Ведь это так страшно, понять, что ты позволил насиловать своего ребенка.       И так каждый месяц, каждые такие выходные. Миша находил момент, возможность и вдалбливал в кровать, зажимал рот, лапал и облизывал все, что было ему интересно. И постоянно говорил, говорил почти не затыкаясь. Проговаривал как лекцию, что он со мной делает и как. И что надо делать мне, чтобы ему было хорошо. И я не мог не выполнить. Он заставлял меня целовать его, сколько же раз я порывался откусить его язык к чертям. Заставлял ластиться к нему. Я окончательно утратил границы собственного тела. До сих пор мне слишком наплевать кто касается меня и где…       Один раз я попытался отказаться, мой нос был разбит до кровавых соплей. Отцу сказал, что упал об лестницу. Это превратилось в животный страх, дрожь по всему телу, при одной мысли о том, куда я еду и что со мной будет. С каждым вопросом матери, хочу ли поехать к отцу, я был готов разреветься и забиться в угол. Но еще сильнее хотел урвать отцовской любви. Дома то меня просто ненавидели. А отец исчез из моей жизни. Это все было зря, с каждым разом его было все меньше, а игр Миша все больше.       Резко и ритмично, рвано и остервенело, грубо и грязно. Со временем ему стало мало, он просто начал меня калечить, а потом трахать. Это были мелкие порезы, удары до синяков, маленькие ожоги на кончиках пальцев. Как долго вы можете продержать руку над свечами, прежде чем вам станет больно? Нет, прежде чем вы не стерпите боль? Я довольно долго. Он мог прижечь мне ногу раскаленным шампуром и оправдаться, что это случайность, а я подтвержу. Мог натравить на меня своего новенького пса и снова, это я виноват, полез играть с собакой, прости, папа.       Это жизнь с постоянным страхом, с постоянной мыслью о том, что ты годишься лишь для развлечения какого-то ублюдка. Всем слишком все равно. Равнодушие страшнее насилия, страшнее унижения и боли. Дома мать, не желающая меня видеть, натягивающая улыбку и делающая вид, что любит меня. Она ничего не замечала. Хотя нет, она замечала, просто не хотела об этом думать, признавать. Это была бы лишняя проблема, которую надо решать. Ей хватало своих проблем. Отцу же становилось на меня наплевать, он полностью увлекся новой семьей. А меня ждал мой личный ад.       Так прошло три года. Я слишком хорошо научился врать и притворяться. Забуду ли я в последствии все это? Нет, это будет сжирать меня изнутри каждый божий день. Я никогда это не забуду, просто отложу на задворки сознания. Отклики того, что сотворили со мной будут пробиваться во мне всю оставшуюся жизнь. Но это станет моим оружием. Моей извечной улыбкой, моими грязными шутками, жестокими взглядами, моим голодом до чужих страданий. Все это станет монстром, не жалеющим никого, зависимым до тех, кто проявил хоть толику внимания к моей персоне, желающим погрузиться на самое дно человеческого сознания, познать всю ту плеяду порочных мыслей и желаний. Монстром, желающим власти, монстром, воняющим похотью.       Мне не дадут забыть шрамы, слова и собственные предпочтения к боли других. Но те дни стерлись из моей памяти, зарылись так далеко в подсознание, что я и подумать о них не мог. Я помнил лишь сам факт случившегося, а вот тот день…       Отец в очередной раз забрал меня к себе, тогда мы поехали загород. Один большой коттедж, поляна и лес вокруг. Это был день рождения одного из детей отцовских друзей. Естественно, с нами был и Миша. Мы пробыли там три дня. Пожалуй, тогда я в действительности в первые познакомился с Андреем. Хотя, я и до этого то и дело видел его с отцом. Он был намного моложе, волосы были чуть длиннее и зачесаны назад, еще не было столько морщин, бороды, постоянного кашля и сигареты в зубах. Он носил белые рубашки, а не майки алкоголички. Вместо запаха табака от него пахло чем-то  древесным и приятным. Тогда он был еще и женат, но был один. Если посчитать, Кира тогда как раз должна была родиться.       Собирая обрывки тех дней, я помню лишь то, что почти все время он был где-то в стороне. Общался лишь с моим отцом и постоянно поглядывал в сторону, где мы всей детской толпой играли. Там была и Алиса. Мы долго не виделись, оба подросли. Она жила в полной семье, у нее были довольно обеспеченные родители. Новые вещи, дорогие, крутые игрушки. Но это все мелочь. Родители Алисы души в ней не чаяли. Постоянно говорили ей что-то хорошее, нежно гладили по голове, могли спокойно отвлечься от бесед и веселья ради дочки. Своего отца я даже не видел толком тогда.       Я завидовал, жутко завидовал. А она к тому же оказалась до ужаса избалованной. Закатывала скандал, стоило ей чего-то захотеть. Нагло забирала все, что хотела взять. Вопила, что есть мочи, если кто-то  ней не соглашался. Могла и ударить.       Но ко мне она все равно была доброй. Это так раздражало. Мы играли с ней и другими детьми, иногда я даже забывался и не думал о Мише, что постоянно ходил неподалеку. Вокруг была природа, музыка и смех. Но меня пробивала дрожь, каждый раз, когда ее ласково подзывал Мама и нежно говорила о чем-то с ней. Выворачивало наизнанку от ее веселых рассказов про ее жизнь, совместные поездки с родителями, выходные в семейном кругу и куча друзей. И больше всего добивали ее восхищения о том, как же классно, что у меня есть такой крутой старший брат.       И все же, Алиса так интересовалась и моей жизнью, расспрашивала, говорила, что мы обязательно должны будем еще увидеться и после, что она скучала. Говорила, что обязательно выпросит у родителей пригласить меня на ее день рождения и обязательно подарит мне котенка на мной.       Я не мог смотреть на нее, не мог говорить с ней, играть с ней. Алиса, эта милая, славная девочка, которая искренне делилась со мной игрушками и действительно скучала по мне, вызывала во мне такую ярость, которую слишком трудно сдержать. Зависть червями проедала во мне дыры изнутри. Натягивала ту нить, что сгниет за годы.       Но все это лирика, ненужная лирика. Ведь не в этом суть. А в том, что я просчитался. Мишу ничуть не смутило наличие кучи взрослых. Он просто выбрал удачный момент и увел меня куда подальше, в чью-то пустую комнату. Мне было обидно, так обидно. Что все были обычными и нормальными, веселились и дружно играли в догонялки. А я опять был один на один с ним. Это был второй раз, когда я решил сопротивляться. В попытках вырваться я скинул со стола стеклянную чашку, но вскоре сам же оказался на этом полу. Кажется, он не совсем понимал, что творил, ведь он ударил меня головой об пол. Рядом был осколок, он впился мне в подбородок. Боль острая и резкая, я моментально вскрикнул и почувствовал, как что-то горячее и вязкое начало стекать по контору лица. Кровь лилась не так быстро, осколок мешался, а я плакал. То ли от боли, то ли от страха. Хотя, от всего сразу.       Но даже это его не остановило. Мишина рука все также сжимала мои волосы. Он что-то говорил, от чего я заливался слезами еще больше. Хотелось завыть и умереть прямо там. Лучше пустой ящик и темнота, да что угодно, лишь бы прекратилось. Но дверь распахнулась, на пороге стоял Андрей. Он еще не смотрел так холодно и равнодушно, как сейчас. Нет, его глаза пылали злостью и непониманием.       Но Мише он ничего не сделал, лишь сказал что-то. Так тихо, что я и не разобрал из-за своих рыданий. А после Андрей подошел ко мне и взял на руки. Он ничего мне не говорил, просто держал на руках, гладил по кудрям и ждал, пока я наплачусь. А я жался к своему спасению, хватался руками, задыхался и не знал, что делать дальше. Я боялся, что теперь Миша убьет меня.       Когда же моя истерика прошла, он увел меня в свою комнату, усадил на диван и достал аптечку. Доставать стекло было еще больнее, но его надо было убрать и все же я сидел молча, попросту впиваясь пальцами в диван и терпя боль. Вскоре моя рана была промыта и аккуратно заклеена пластырем.       Только после этого Андрей заговорил со мной. Сказал, что я могу не бояться, меня больше не тронут и об этом никто не узнает. Он говорил это ровно до тех пор, пока я не поверил ему. Весь оставшийся вечер того дня он провел со мной в доме. В дали от всей этой шумихи. Он говорил со мной о чем-то. Спросил, почему же я не играю с Алисой, мы ведь дружили с ней. Тогда-то я и нажаловался ему, рассказал о своей боли, и о своей зависти, и о том, как хотел бы что бы все они мучались. Очень хотел. Рассказал обо всем, что делал Миша, о том, как всем вокруг наплевать.       Отошел он от меня только один раз, когда увидел моего отца, сильно подвыпившего и болтающего с моим братцем. Те как раз зашли в дом зачем-то. Тогда Андрей подошел к ним и сходу вломил сначала моему отцу, а потом и Мише. Восторгу не было придела, хотя я и до жути испугался. Отца почти сразу отключило, а Миша вскрикнул, упал и попытался удрать. Да только еще раз отхватил по роже. Андрей пинком вышвырнул его на улицу, переступил через моего папашу и вернулся ко мне. Вновь успокоил и вывел на улицу. Музыка орала очень громко, а мы гуляли среди деревьев, мне было спокойно как никогда. Андрей был первым человеком за долгое время, сумевшим восполнить самую базовую потребность – безопасность.       И тогда мы наткнулись на Алису. Она отбилась от стайки детей и сидела одна, залипала в новенький кнопочный телефон,  рядом валялся ее плюшевый мишка. Мы не подошли близко, она нас не видела. Андрей присел на корточки рядом со мной и уставился на Алису. Спросил, правда ли я так ненавижу их всех и даже ее? Действительно ли так завидую, что у них все хорошо, а на меня всем плевать, а надо мной все издеваются? И чем больше он спрашивал, тем больше я соглашался. Сжимал кулаки и так зло смотрел на девчонку, сидящую передо мной, даже не видящую меня.       И он предложил убить ее, сказал, что она не заслужила, от нее надо избавиться. А если я смогу это, то смогу потом убить и Мишу.       И тогда что-то во мне сломалось.       Я схватил камень, подбежал к ней и ударил ее по голове. А потом еще несколько раз. Этого было достаточно, чтобы покалечить ее, но нет, мне не хватило сил. Андрей придушил ее. Держал петлю из шнурка на ее горле, пока судороги совсем не затихли, и даже немного после. Жаль я не видел его лица.       Этого хватило. Я был готов ее убить, я почти сделал это. В каком-то смысле. Я ее убил. Маленькую девочку, которой просто завидовал. Которая была так добра ко мне. Мою Алису, что была так рада увидеть меня. Смотрел на ее тело, в ногах Андрея. И до меня постепенно начинало доходить, что же произошло.       Андрей сказал мне идти обратно, я не знаю, что он сделал с телом. Но вернулся он через пару часов. Никто и не заметил того, что его не было так долго. Хотя бы потому, что мой отец дрых после удара в рожу, а Миша оправдывался перед мамашей, кто и за что разукрасил. Пропажу Алисы, естественно, заметили. Все отправились ее искать, нас, детей, уложили спать. Я не мог уснуть долго, перед моими глазами было лицо Алисы, с выпученными глазами, жалкими попытками схватить воздух,  залитое кровью из раны от моего удара.       И все же я уснул. А дальше все  было как в тумане. Но Миша меня не трогал. Алису искали всю ночь, все утро и весь день. Уже прибыла полиция, родители Алисы то и дело плакали. Нас, детей, расспрашивали снова и снова. Я молчал. И Андрей знал, что я ничего, никому не скажу.       Сейчас я понятия не имею, откуда в нем была эта уверенность. С чего вдруг он так вцепился в меня, но для них Андрей был со мной весь день и вечер. Потом приехала мама, она забрала меня. Больше я не видел Андрея, Мишу. Да и отца, собственно, тоже пару лет не видел. Полиция еще приезжала, допрашивала меня, но я ничего не говорил. Все это… позабылось.       И вот мне 20, я уже не мог сидеть даже за столом,  дрожащей рукой курил сигарету, не мог нормально дышать, отчего каждая затяжка сильнее терзала горло. Бился затылком об стену, свободной рукой впивался в собственное лицо. Меня трясло так, будто я разом пережил все это снова. - Замолчи, замолчи, пожалуйста, я не хочу. Замолчи. Я не могу. Не могу.       Только и мог бормотать сквозь всхлипы и рваные вздохи. Я давно не чувствовал себя так унижено, так уязвленно. Будто все мое тело разрезали и доставали один за одним сгнивающие, давно мертвые куски плоти, а потом вставляли обратно, заставляя заново работать. Эти воспоминания делали больно почти физически. Я смотрел на Андрея, стоящего надо мной. С каким же равнодушием он глядел на меня... Почему? За что? Прекрати. Я не хочу больше слушать, не смотри так, не смотри на меня. Ты же меня спасал. Спасал. - Но только я, чертов маньяк, понимал в чем дело. Видел, как эта падаль коршуном вокруг вьется. Они все это видели, но всем было насрать. Поняв, что он увел тебя, я отправится искать и найдя, рявкнул, чтобы он убирался. А ты, загнанным в угол щенком, жался ко мне, и смотрел так злобно. Все бормотал и бормотал, что убьешь его. Я решил поступить по-своему. Уже тогда ты стал Моим мальчиком. Такой же разбитый, как и моя сестра, такой же безумный, как и я. - Пожалуйста, заткнись, заткнись. - Еще тогда я увидел в тебе задатки, я знал, что ты такой же. Видел, что ты, Щенок, мое продолжение. Нужно лишь подтолкнуть. А стоит тебя защитить, ты будешь верен мне до конца. - Я.… я не хотел, я.… мне просто было больно, страшно, я был ребенком. - Мы убили Алису. Вместе. Ты бросил в нее камень, ты хотел это сделать и сделал. Я лишь закончил. Избавился от трупа. Ее так и не нашли, знал?       Он присел на корточки передо мной и взял мою руку с сигаретой, забрав бычок из нее. - Саш, очнись. Ты всегда таким был. Не мог не стать, после всего, что сделали с тобой. Я блять, прекрасно вижу твою суть. И видел тогда.       Андрей взял бычок и прижег его об мою руку. Жар моментально отдался острой болью, раздающейся по всей руке, словно внутри натягивались струны. Кожа плавилась, а я даже выдернуть ее не был в состоянии. Но это отрезвило, боль отрезвляла, а по руке спадал пепел. Я заорал от боли. Глаза щипало, широко распахнув их, уставился на Спесивцева и смог нормально вздохнуть. - Так какого хера, Саш, после всего,  какого дьявола ты вообще хоть под кого-то прогибаешься? Мальчик мой, все это пустышка,  если ты не возьмёшь свое. Эта девка не имеет смысла, она убивает тебя, забивает и делает слабым.       Я смотрел на свежую рану, покрытую сажей и пеплом. Уже не плакал, даже почти не задыхался. Просто дрожал и тупо пялился на руку, которую он все еще держал своей, покрытой шрамами. Значит он и себя так отрезвлял, пронеслось в голове. Это все, о чем я мог подумать. Пустота, абсолютно ничего, сплошная тишина. А рядом сидела испуганная Алиса и виляя хвостом, мурчала, пытаясь успокоить то ли меня, то ли Андрея. - Привязанности, это недоступная для нас роскошь, но мы их имеем. От них надо избавляться, особенно таких, которые ослабляют, заставляют тебя унижаться.       Тихо сказал он, через пару минут молчания, наконец выпустил мою ладонь и взял на руки Алису. Я смотрел как он гладит мою кошку, мою Алису, у меня не было сил даже головой пошевелить. Только наблюдать и мог. И Андрей свернул ей шею. Резкий хруст звоном отозвался в ушах, все произошло так быстро, что я даже понять не успел, как кошка в его руках упала на пол и билась в конвульсиях на последних секундах жизни. - АЛИСА.