Часть 24

      Несколько секунд я тупо смотрел на послание, как будто надеялся, что оно исчезнет. Нет, после того, как я увидел письмо Диэса, я знал, что мне тоже должно что-то прийти, даже с легким нетерпением ждал этого, но вот когда оно наконец оказалось у меня, я испытал страх. Мало ли что окажется внутри? А вдруг что-то, что я не смогу выполнить? Покрутив тубус в руках, я машинально колупнул ногтем печать, которая свежо и вкусно пахла воском. Странно… Если бы письмо пришло с голубем, то, пройдя через столько рук, запах давно бы выветрился. А если… Я вспомнил гонца, виденного утром, и обругал себя за тщеславие. Ага, ради тебя одного, Тарде, письмо отправили не голубиной почтой, а срочным курьером… И оно совсем не пахнет лошадиным потом, а на печати ни царапинки, ни случайно прилипшей крошки, после того, как оно пару дней болталось в седельной сумке…       Несколько секунд я соображал, чем бы мне подковырнуть печать, а потом бессовестно воспользовался «Обращениями к Великим», потому что у этой книги у единственной были металлические уголки на обложке. В ладонь мне выпал аккуратно скрученный лист плотной дорогой бумаги. Я машинально развернул его, глядя на знакомый герб Та-Мирэна. Сразу под ним шла аккуратная вязь витиеватых букв «Испытание послушания». Это было так иронично, что я фыркнул от смеха. Вот да. Специально для меня. Учитывая то, сколько раз я склоняюсь над Камнем Искупления и Чашей Слёз, наличие этой добродетели пути послушания у меня действительно под вопросом.       «Испытание будет считаться пройденным, если в Час Искупления шестого дня младший брат Тарде не будет наказан за проступки, совершенные им на его пути послушания».       Я несколько секунд растерянно вчитывался в формулировку. Слова сами по себе, по отдельности, были понятны. Но вот общий смысл от меня ускользал. Шестой день декады наступит как раз завтра. Гонец, если это все-таки был он, успел вовремя. Я не должен быть наказан… Ну, казалось бы — просто не греши, будь послушен, все очевидно, но нет! Неужели в Совете уже достаточно меня изучили и считают, что, чем больше я буду стараться не грешить, тем вероятнее всего где-то ошибусь? Ха! Не на того напали! А что, если это указание? Ведь это Испытание моего послушания. В случае моего промаха мне следует утаить это от старших братьев? Или же… Я почувствовал, как похолодело в животе, а во рту стало кисло. Тарде не будет наказан… Значит, если я ошибусь, я должен сделать так, чтобы вместо меня наказали кого-то другого?       — Да они издеваются! — жалобно выдохнул я, с отвращением отбрасывая листок в сторону. Он снова свернулся в трубочку у двери и выглядел до отвращения ехидно.       Великая, дай совет и верни покой в мою мечущуюся душу! Так. Еще раз. Я покружил немного по келье, а потом снова подхватил с пола свиток, мрачно глядя на заглавие. Испытание послушания. Они ожидают от меня того, что я послушаюсь и выполню все, что здесь велено. Я должен совершить ошибку, но не должен быть наказан. Ну и как это прикажете понимать? Путь послушания был подробно описан в «Слове Великих», но мы еще в первые дни нашего пребывания в Обители скрупулезно переписали необходимое, сделав себе с помощью учителя Мирая своеобразные складные брошюрки. Чтоб лучше запомнилось. Послушание есть осознанное и добровольное подчинение своей воли воле Великих. А согласно этой воле, в Час Искупления каждый из нас должен оглянуться на прожитый день, разобрать свои поступки, основываясь на заветах Богов, отличить и понять свои проступки, раскаяться в содеянном и понести заслуженное наказание, дабы очистить душу и совесть. То есть если я что-то натворил, а потом в беседе с богами сознательно об этом чем-то умолчал, то, ну… Великих как бы не обманешь, они заглядывают в душу. Меня не назвать образцовым братом, но я никогда даже мысли не допускал о том, чтобы соврать богам. Великие снисходительны к детям своим: они не наказывают за те грехи, которых те не понимают или не осознают, но на то нам дадено их Слово и приставлены над нами старшие братья, чтобы научить умению думать и слушать.       А уж если кто решит подставить другого отвечать за свой грех, то в этом кроется куда больше порока. Обман, предательство, слабоволие и несознательность. Такой человек не достоин зваться жрецом. Возможно, для кого другого это не аргумент — быть членом Совета или его главой куда важнее и почетнее во всех отношениях. Вот только Великие судят каждого по его ноше, а я уже хлебнул однажды их немилости, чтобы обольщаться. Послушаюсь указаний — нарушу заветы пути послушания, и боги снова отвернутся от меня. Не послушаюсь — не пройду Испытание. Или все-таки…       Я медленно провел пальцем по слову «послушание» в центре строки. Помнится, у Диэса было добросердечие. В принципе, ничего удивительного: и первое, и второе — те добродетели, которые должны быть присущи каждому брату Обители. И нас испытывают тем, чего нам и вправду не достает. Вот только я посчитал, что Диэс изначально неверно истолковал свое задание, оправдав добросердечием неверный поступок. Я тогда еще подумал о том, как же очевидна эта ошибка для всех, кроме него. Так может, и я чуть не оправдал послушанием то, о чем даже помыслить не должен?       «Испытание. Я провалил его…» — сказал мне Меридис. Не знаю, что у него было, но он отказался это ставить на кон даже ради места в Совете. Возможно, он тоже понял, что не сможет однажды сделать выбор между делами страны и чем-то личным. Диэс же не колебался ни мгновения. Он шел к цели. И готов был пожертвовать Мэйном во имя победы. А значит, однажды он будет готов отдать малое ради всего Та-Мирэна. Жизнь, любовь, собственного сына… Таррагон… А не ради ли всего этого нас и отправили сюда? Может, как раз логика Диэса и была самой правильной из всех? Мы судили о его поступке, исходя из масштабов нашей маленькой компании, а он — оглядываясь на благополучие королевства.       Я окончательно запутался. С одной стороны, я почти не сомневался уже, какая ветвь власти посчитала меня достойным представлять себя в следующем поколении Совета, а значит, отступать от конечной цели — подвести их доверие. Настоятель сказал, что нас выбирали из лучших. И если я сдамся, я не просто упущу собственный шанс, но и лишу этого шанса кого-то другого, кто так и не смог занять свое место в числе двенадцати. И не исключено, что этот другой не дрогнул бы сейчас и не метался, как я, по келье, раздираемый противоречиями?       Великая, вразуми меня? Кажется, я начинаю понимать Оккаса.       Я раздраженно засунул послание под подушку и решительно вышел из кельи. За полгода в Обители мы, наконец, осознали всю продуманность местного распорядка. Мы научились ценить Час Тишины, а нашим старшим братьям уже не нужно было бегать во время своего отдыха и отлавливать проказников или успокаивать шумных. Разве что кто-то из них единожды обходил башню, проверяя, чтобы никто из нас случайно не заснул. Я любил проводить это время за чтением, Авро строил свои коварные планы и разрабатывал в уме очередные шалости, Меридис предпочитал валяться в тенечке в одной из беседок, слушая журчание воды и то, как Тенебр репетирует какую-нибудь свою очередную проповедь.       Остановившись возле знакомой двери, я робко постучался. Здесь, как и в Башне Неофитов, на дверях не было засовов и замков. В Обитель нет хода посторонним, а жрец и воровство понятия несовместимые.       — Войдите, — рассеянно прозвучало изнутри, и я смело толкнул створку, каменным изваянием замерев на пороге.       Брат Реневир, скособочившись, сидел на кровати, задрав и оттопырив правую ногу вверх и сосредоточенно ковырялся тонкой иголкой в ранке на большом пальце.       — Ой, извините, старший брат, — смутился я. Нет, понятно, что Реневир тоже человек и ничто людское ему не чуждо, просто было очень непривычно видеть его в позе кота, которого отвлекли от вылизывания яиц.       — А! Ой, Тарде! — Реневир смутился, поспешно опустил ногу и расправил одеяние на коленях, а потом спохватился и подскочил с кровати, пытаясь принять благообразный вид. — Я думал, это Кальстен. Не ожидал тебя увидеть.       Он так забавно порозовел, что я не удержался и прыснул от смеха. Итак, что мы имеем? Игла, алоэвая мазь, слабый раствор вина…       — Вам помочь? — стараясь удержать улыбку, я кивнул на иглу.       Брат Реневир довольно быстро восстанавливал самообладание, и хотя его щеки еще пылали розовым, голос зазвучал привычно строго:       — Жрец Потар запретил тебе исцелять.       — Ай, — отмахнулся я, смело заходя в его келью и смачивая пальцы в плошке с вином, — это же заноза, даже самый добросердечный жрец не будет себе морочить голову из-за такого. Давайте, я просто помогу достать. Я же целитель, у меня лучше выйдет. А вам не придется корячиться.       Вообще-то я надеялся этим немного смутить старшего брата, напомнив, в какой позе я его застал, но тот невозмутимо кивнул, отдал мне иглу и устроился на кровати, предоставив мне полную свободу действий с его ногой.       — И почему же не будет?       — Прежде чем наложить руки на чью-то рану, надо ее очистить и убедиться, что не осталось ничего лишнего, — заученно повторил я. — А то заберу нарыв, заноза-то в пальце останется — у меня заживет, у вас откроется снова. К тому же какая разница, у кого из нас будет жить эта хворь — что вы, что я проносим ее только до вечернего купания.       Заноза сидела неглубоко, но вошла под таким неудачным углом, что так просто не подцепить. К тому же сам брат Реневир умудрился расковырять себе пол пальца, кожа сердито набухла, поэтому надавливать было бы весьма неосмотрительно — можно было загнать ее еще глубже. Проигнорировав дернувшуюся пятку, я одним аккуратным и точным, глубоким проколом добрался до занозы, а затем «позвал» кровь, которая и вытолкнула коварную ость. Теперь осталось только обработать палец мазью, и уже к концу Часа Тишины брат Реневир о ней и думать забудет.       — Источникам вечером будет нечего исцелять? — с легкой улыбкой спросил старший брат, глядя, как я аккуратно наношу мазь.       — М-м-м? — рассеянно промычал я. — Почему? Заживят царапину. Я не настолько хорош, я же не забирал боль, а только обработал палец.       — Раны, обработанные целителем, заживают гораздо быстрее, а это всего лишь заноза, — ответил Реневир, — через пару часов и следа не останется.       — Я еще не целитель. Я так еще не умею, — смутился я.       — Да? А мне показалось, что я почувствовал от тебя то же тепло, что и от целителя Потара.       Я вспомнил это невероятное ощущение заботы и любви, которое окутывало меня каждый раз рядом с жрецами-целителями, и смутился. Дело было не в моем неожиданно выросшем даре, а в том, что брата Реневира было легко любить.       — Что случилось, младший брат? — не дождался моей реакции Реневир. — Чем я могу тебе помочь?       Я запоздало вспомнил, зачем к нему приходил, и снова занервничал.       — Мне нужен совет, — признался я, — по поводу Испытания.       Реневир удивленно вскинул брови, потом подтянул под себя ногу, становясь похожим на лягушку, сидящую на кувшинке.       — Старшие братья не вмешиваются в Испытание, нам не позволено судить вас или выделять кого-то своей помощью, — строго сказал он мне.       — Я не прошу помощи, — покачал я головой, — я… Я просто… Не хочу проходить Испытание. Вот.       Брат Реневир некоторое время внимательно разглядывал мое лицо, как будто хотел увидеть там что-то, понятное ему одному. Я ожидал встретить в его глазах разочарование, досаду или облегчение, но голубые глаза были спокойны, как и всегда.       — Ты хочешь покинуть Обитель? — просто спросил он. — Поступок Оккаса верно взбудоражил вас.       — Что? Нет! — возмутился я. Хрен они меня выгонят! — Я не собираюсь покидать Обитель!       Особенно как Оккас! Взгляд Реневира наконец-то обрел эмоциональную окраску — стал озадаченным.       — Ты только что сказал, что не хочешь проходить Испытание, — напомнил он.       — Ну да. — Кажется, я запутался еще сильнее. — Задание, данное мне Советом, я не хочу его выполнять. Могу, но… Это будет неправильно.       — А-а-а, — медленно протянул Реневир. Он пожал плечами и сказал тоном «это же само собой разумеется»: — Ну так не выполняй.       Я возмущенно поднял на него глаза. Мне в какой-то момент показалось, что Реневир издевается. На секунду на его лице мелькнула тень улыбки, а потом он совершенно по-гелионовски вздохнул и спросил:       — Кто выбирает членов нового Совета?       — Король, — машинально ответил я.       — А кто выбирает короля?       — Члены старого Совета открыто делают выбор на основании личных качеств претендента, проявленных на Испытании, — я все еще не понимал, к чему ведет старший брат.       — Верно, и раз сейчас проходит Испытание Духа — Последнее Испытание, значит, слово за Обителью, — мягко продолжал наводить меня на мысль Реневир. — Обитель выберет короля, а после этого король сам выберет себе помощников. Тогда почему тебя заботит задание от действующего Совета? На что они могут повлиять?       Я ошеломленно заморгал. А ведь действительно! С чего мы вообще взяли, что чтобы пройти Испытание, нужно угодить Совету? Нет, ну так-то понятно, Совет — высший орган принятия решений, нам с детства прививается благоговение перед ним. Поэтому, увидев печать, мы потеряли головы и забыли, что Испытание Духа — не задание, не разовый выбор или героическая жертва, Испытание Духа — долгий путь. Сложный и муторный.       Я вспомнил странную формулировку собственного задания и страшный приказ, отданный Диэсу. Вспомнил смирившегося с неудачей Меридиса и Миднокта, чей путь я едва не повторил.       — Но… Зачем же тогда? Зачем они шлют нам эти письма, если это ни на что не повлияет?       Брат Реневир снова пожал плечами.       — Не знаю, Тарде. Как я уже сказал, старшие братья не вмешиваются в Испытание Духа. Но, возможно, если задача Совета — помогать королю, и неважно, действующему или будущему, то не исключено, что эти письма нужны для того, чтобы у правителя была пища для размышлений. И основания, на которых он позже будет принимать решения.