Часть 1

Бродяга быстро принял правила игры. Даже если никакой игры он не планировал. Отношения с парнем, может, и не порицались бы в лагере изгоев, за одним только исключением. Ты — альфа. Предводитель. А как будут смотреть на предводителя, если узнают, что он якшается с браслетником? Их встречи происходили в Полисе по взаимному согласию. Бродяга уже не морщил нос каждый раз, когда Брут приводил его в новое место. Как бы дорого и красиво там ни было, как бы Брут не заботился об их совместном комфорте, зачастую арендуя целые залы без посторонних, Бродяга так и не смог почувствовать себя дома. Но это был осознанный компромисс — его и Брута. Его Брута, который на тему безопасности не затыкался, что жутко бесило Бродягу. В такие моменты он просто перехватывал инициативу: затыкал его поцелуем, заглушая бесконечные разговоры о камерах, чипах слежки и вероятности столкнуться с подсосами Тесея. Брут не сопротивлялся — и это было единственное, что не бесило Бродягу. Бесило его то, что за год их отношения так и не сдвинулись с места. Даже когда прощания перестали ограничиваться очередным красивым жестом, нежным поцелуем в измазанную щеку и какой-то цацкой, которую теперь Бродяга носил на руке (носил и ненавидел), ничего дальше не происходило. Могло произойти в тот день, когда Брут перебрал с алкоголем и зажал волчонка прямо у служебного выхода из ресторана. Бродяга точно чувствовал его возбуждение, ощущал, как белоснежные до неприличия штаны натягивались, прижимались к его кожаным брюкам, как бледные ладони непростительно крепко сжимали его талию, как ускользали под рваную футболку. Но стоило изгою прикоснуться к бедру, как Брут отстранился, словно ошпаренный, разорвал поцелуй, промямлив что-то о слишком позднем времени, и вызвал такси. Тогда Бродяга и понял, что пора брать инициативу в свои руки. Он долго пытался подавить желание завалить Брута, который до этого, если верить его словам, встречался только с девчонками. Но его останавливало не отсутствие уверенности — нет, Бродяга знал, чего хотел. Страх был в другом: не сломать что-то хрупкое между ними, не разрушить ту связь, которая так тщательно и медленно выстраивалась весь этот год. Он чувствовал, что Брут зажат до предела, как пружина, которая может вот- вот сорваться, и от этого лишний раз осторожничал. Сам Бродяга был совсем другим. Он давно изучил каждую линию своего тела, знал, как разогнать кровь по венам и какие прикосновения заставляют его сердце биться чаще. В лагере, где он вырос, всё было проще и честнее — люди жили в контакте с собой, телесность не была чем-то постыдным. Там никто не прятался за маской правильности, как это делали браслетники — те, что коротают всё своё время в офисах и записываются в зал только тогда, когда появятся мозоли от компьютерной мышки. Бродяга всегда презирал этот образ жизни — искусственные ограничения, подавленные желания и вечное напряжение.. Брут был именно таким: сдержанным, правильным, слишком сконцентрированным на безопасности и правилах. Это раздражало Бродягу, но вместе с тем именно это делало его таким загадочным и притягательным. Квартира Брута уже не казалась чем-то чужим. И дело было вовсе не в том, что у Бродяги был свой экземпляр ключей. И даже не в том, что Брут сам позвал его в этот раз, решив показать какой-то дурацкий фильм на ночь. Здесь всё было другим. Его запах — тот, что уже давно поселился в сознании Бродяги, — буквально пропитал каждый угол, каждую вещь. Этот запах был в подушках, в одеяле, даже в холодном свете экрана. Он окружал Бродягу, и от этого становилось странно спокойно. Под фильм они целовались до неприличия долго. Брут, видимо, смирился с тем, что Бродяга отвлекается сам и отвлекает его, и поддавался этим влажным ласкам. Сначала позволял иметь собственный рот настырным языком, затем проделывал тоже самое с ртом Бродяги. Их дыхание стало тяжелым, прерывистым, будто воздух в комнате сгущался от накала. Бродяга чувствовал, как под ним напрягается каждая мышца Брута, как его дыхание учащается, пока ритм не становится практически невыносимым. В какой-то момент, почти ожидаемо, Бродяга оказался на спине, словно всё шло именно к этому. Брут, наконец, принял решение перехватить инициативу, и это было почти моментом триумфа для Бродяги — почти. Но вдруг всё изменилось. Брут резко остановился. Его взгляд, наполненный чем-то необъяснимым, словно замер. Он отвел глаза, а затем разорвал поцелуй так неожиданно, что Бродяга даже не сразу осознал, что произошло. Сейчас снова начнешь жаловаться на время или на то, что тебе на работу утром? — Бродяга буквально выплёвывал слова, скалясь от раздражения. Спустя долгое время, они оказались наедине. В безопасной (почти) квартире Брута. У Бродяги, чёрт побери, колом стоял. А он опять решил всё испортить? — Мне действительно рано вставать… — неуверенно промялил Брут, подбирая слова. Обычно он с лёгкостью находил нужные фразы, обладая красноречием, которому могла бы позавидовать даже Деметра, а сейчас запинался хуже позорного школьника. Но Бродяга не собирался ждать. Он не стал дослушивать. В ярости, накопившейся за месяцы этой мучительной неопределённости, он отпустил резкую пощёчину. Глухой звук шлепка пронесся эхом в комнате. В полумарке из неоновых подсветок глаза Бродяги сверкнули влажным блеском — выражая обиду, которая накопилась за всё это время. Его плечи дрожали от подавленных эмоций, а в голове пульсировала одна мысль: сколько ещё он должен терпеть? Брут, болезненно сморщившись и отстранившись, взглянул на Бродягу с непередаваемым выражением на лице. — У меня никогда не было... секса, — произнёс он тихо, словно боясь, что эти слова разорвут тишину. — Я всегда держался подальше от настоящих отношений, всегда прятался за легкими связями. С тобой всё иначе. Я не знаю, как быть, как это все контролировать. Он посмотрел в глаза Бродяги, и в его взгляде сквозила искренность и уязвимость, которых Бродяга сейчас никак не ожидал увидеть. — Я боюсь, что я сделаю что-то не так и ты больше не захочешь. Бродяга застыл, как вкопанный. В его голове уже пронеслось десятки вариантов — от мысли о своей непривлекательности до сомнений Брута в собственной ориентации или желании отступить, пока их не спалил Тесей. Но то, что он только что услышал, никак не входило в его ожидания. Вероятно, Бродяга не был бы собой, если бы на всю эту тираду просто не проронил тяжёлый вздох, словно примиряясь с обстоятельствами. Упираясь одной рукой в нервно вздымающуюся грудь Брута, а другой — в изголовье кровати, он прошептал прямо на ухо, щекоча его собственным дыханием: —Смазка будет?       *** Скомканные одежды на полу — белоснежные и пахнущие кондиционером и черные, плохо выглаженные, разящие костром и улицами, свалившиеся в единый ком, не были чем-то привычным в квартире Брута. Как и звуки глухого рычания, плавно переходящего в стон, когда Брут касался влажными поцелуями горящей груди волчонка, зализывал ссадины и подчинялся резкому нажиму тонких пальцев, который уводил его ниже и показывал где и как нужно касаться, а где работать языком. — Разведи пальцы. Глубже. Не двигайся. Брут, будто дрожащий щенок, подчинялся воле изгоя. Сначало его ощутимо трясло, но с каждым движением голос Бродяги становился все более томным, срывался на предыхание. Грубые мозолистые пальцы, сжимающиеся на плечах Брута, постепенно расслабились, подавая сигнал о том, что он всё делает правильно. Но стоило Бруту успокоиться, как Бродяга сам толкнул его на лопатки, оказываясь сверху и пронизывая хищным взглядом его раскрасневшееся лицо. — Тебя больше заводит то, что ты делаешь это с парнем, или то, что ты делаешь со мной? Ответа, конечно, не последовало. Бродяга вновь раздраженно цыкнул, выпуская дрогнувшие пальцы Брута и заменяя их на стояк браслетника, который уже давно не нуждался ни в какой смазке. Отвечать такому Бродяге было все равно, что зарыть себя в могилу. Его совершенно бесстыжий вид, блядски влажная от пота челка и пьяные глаза, будто пронизывающие Брута насквозь, никак не способствовали его решительности. И, конечно, не помогало то, что Бродяга решил опустить ладонь на его горло и сжать так, что воздух едва поступал в легкие. Бродяга больше не испытывал раздражения. Если бы он только знал, что нужно было просто взять дело в свои руки, это сэкономило бы кучу времени и нервных клеток. Упираясь коленями в скомканные белые простыни и разводя их шире, он медленно опустился на пульсирующий член, резко заскулив от переполняющих ощущений. О том, что изгой никогда не подставлялся в роли нижнего, Бруту знать было вовсе не обязательно. Для Бродяги справиться с Брутом было всё равно, что вскарабкаться на табуретку после алкогольной комы. Но всё же он это сделал. Он ведь крутой сукин сын. — Бродяга.. — задыхаясь, прошептал ошарашенный Брут, совсем не зная, куда себя деть и теряясь пальцами в жёстких волосах, пытаясь ухватиться за них, как за какой-то оплот комфорта и безопасности. — Ты можешь звать меня Персей, — смаргивая выступившие слезы, уверенно выпалил изгой, цепляясь острым резцом за пухлую губу парня, который пока даже не догадывался, какую цену ему придётся заплатить за этот променад.