^

Они не задерживаются: ни в дымном влажном Лондоне, ни в пронизанном зноем Милане, на душном морском береге в Марселе, под стыдливым багрянцем иудиных деревьев в лесах Албании («Верёвка оборвалась», — она откидывается спиной ему на колени, жарко жестикулируя, это ещё одна её обновка — темперамент знойной южанки, но даже так, среди хрустящей листвы и колкой хвои, у него что-то жалобно ёкает в груди. — «У грязного предателя Иуды ведь было сердце человеческое. Оно знало о любви и скорби больше, чем мы можем себе представить, и эта боль позволила ему избежать геенны огненной. Счастливчик — гораздо чаще ровно ничего из этого не имеет значения, не знаю, для чего я тебе рассказала»). Вельзевул открытыми глазами ловит слепящие солнечные блики, Гавриил — сизые тени от её спутанных волос. Может быть, в этом что-то есть. А может, что-то было всегда: она была нордической и сероглазой, от неё разило гнилью, холодом и войной, она появилась внезапно, но он сразу её полюбил, не придав этому значения. Среди мягких стерлингских ветров она, загорелая и тёплая, улыбается во весь рот, он подмечает один гнилой зуб, и второй, и третий, ласково смахивает жёлтую личинку с верхней губы, когда наклоняется для поцелуя, её рот на вкус, как гнилые яблоки, древесный уголь и жжёная сера, и он никогда не чувствовал такого всепоглощающего счастья до морщинок у глаз, будто до неё всё оказывалось ничем. Вельзевул скидывает его тёплую ладонь с острой линии челюсти, прикладывается ухом к крепкой груди и жмурится: конечно, сердце не бьётся, облако ангельского эфира в человеческой оболочке — только и всего, в этом нет необходимости, но почему тогда без него каждый её приказ звучал так, словно она вот-вот задохнётся. Гавриил — глоток свежего воздуха перед погружением на дно, солёная кладбищенская земля на вкус, холод чужого надгробия за спиной. — Сделай так, чтобы оно стучало, — её громкий шёпот — почти приказ, в её глазах вязким страхом на дне радужки колышется: их кто-то подслушает, уничтожит, развеет, сотрёт. Гавриил подчиняется: разве он мог бы ей в чём-то отказать. Прищур отдаёт мягкой укоризной. — Громче, ангел. Она жадно вслушивается в его сердечный ритм, беспокойный, громкий, прислоняется ещё ближе, пережимает ему запястье, и думает: можно же было без этого всего, без сердца, без любви, без желания — почему это важно. Почему ушли они и почему не ушёл Кроули, создавший Альфа-Центавру для любви, небо для любви, звёзды для любви, неужели так привык среди смертных. — Не паясничай, — внезапно ухмыляется она, он изгибает левую бровь немым вопросом. — Я же знаю, что ты хочешь сказать. — Конечно, знаешь, дорогая, иначе бы я любовался статуей себя в одиночку. Такой вид! Гавриил неожиданно светлеет, такого она не видела много тысяч лет среди его ехидной пакости, кислых улыбок и позолоченных скул, но теперь её дом находится, где бы она не возжелала, её дом среди ехидной пакости, лучащихся глаз и осыпающегося золота. Она дома. — И где только этого понабрался, — она фыркает, бьёт его по пальцам, расстёгивая молочно-белую рубашку. Воздух полнится кислотой жаркой ночи, будто адского пламени, кислым вином, ржавчиной, она чувствует на языке золотые чешуйки, руками — коричневый фетр бортиков пиджака, и уволакивает за собой. Тонкая линия рта касается кожи отливающего бронзой затылка, Вельзевул вздрагивает больше от неожиданности, чем от холода, в один момент Гавриил представляется ей бестелесным и многокрылым, пылающим шаром холодного света, разрядом молнии. — Совсем одурел. Без меня ты бы сейчас возился с бумажками в своем сумасшедшем доме и готовился к Концу Света, разве не так? Он не понимает, как мог позволить себе полюбить её — одна только вспышка, проба вкуса вскипевшей нефти — и больше не хочется белого мрамора Рая и живых трупов Преисподней, хочется земного и плотского. Гавриил усаживает её на каменный постамент, собирает шёлк длинной юбки к подвздошным. Вельзевул лениво разводит худые птичьи колени, будто не очень-то и хотелось, но они-то знают. — Так, — он шумно выдыхает и поднимает голову, его глаза подобны огненным факелам, берилловые плечи. — Ты всегда права. — Не подлизывайся только. Гавриил прикладывается к источнику неиссякаемого тепла, его вечерняя щетина щекочет внутреннюю сторону бедра. В этом определённо что-то есть — в человеческих привычках (бритва со сменными лезвиями, пиво и пакетик чипсов, every day, it's a-getting closer-thing), раскрасневшийся, он смягчается, выглядит моложе на добрую тысячу лет. — А знаешь, Кроули мне был когда-то братом. — Фу, какая пошлость, и надо же было тебе сказать это прямо сейчас, — она машинально кладёт ему ладони на затылок и смыкает бёдра по обеим сторонам головы. — Давай лучше к делу. Быть может, это только пагубное влияние всего человеческого и земного на ангельскую эфирную природу, но, когда она негромко вскрикивает, поддаётся, раскрывается сильнее в ответ на каждое движение его раскалённого языка, когда кладбищенская влажная земля пачкает ему брюки, он не может думать о том, отчего они не делали этого раньше — Иерусалим или Назарет? — Гавриил съезжает мокрым носом ближе к колену, Вельзевул не задумывается. — Назарет, — отвечает она после бесхитростного чистящего чуда, рассеянно тянется к его лицу. — Иерусалим переоценён. Гавриил льнёт к её ладони.