1.

Тогда

Зои пропускает меня в квартиру. Не дожидаясь, пока я разуюсь и сниму верхнюю одежду, она уходит. Я слышу характерный хлопок, с которым пробка выскакивает из бутылки, а потом – многообещающее «буль-буль-буль». Зои разливает вино. Красное. Бордо. Она разбирается в энологии, щепетильна в вопросах подачи и всегда использует соответствующую посуду. Большие пухлые бокалы звучат по-особому. Хотя обычно она предпочитает белое. Недобрый знак. Белое… просто слезы. Они не смертельны. Красное вино – как кровь из разбитого сердца. Я вхожу гостиную, а вино и менажница с сырами уже на журнальном столике. Ненавижу этот столик – он из стекла, я постоянно боюсь разбить его неаккуратным маневром и получить от подруги счет, равнозначный арендной плате за мою крысиную нору. Не Уиллес-Поинт, конечно, но и не Манхеттен. В Нью-Йорке неприлично дорогая недвижимость, зато я живу одна. Ютиться у Зои на коврике ниже моего достоинства, хотя я часто у нее ночую, а в колледже мы делили одну спальню. На Зои длинная футболка и шорты; косметики лишь прожиточный минимум – она в дурном настроении. Опережая все мои вопросы, она делает щедрый глоток, даже не дав вину основательно насытиться кислородом, и облизывает искусанные губы. Пока она собирается с силами, чтобы начать говорить, я осматриваюсь. У панорамного окна стоит массивное, очень удобное кресло, в нем клетчатый брендовый плед и макбук Зои в розовом пушистом чехле. Дожидаясь меня, она, должно быть, сидела там, смотрела на город, и делала вид, что печатает. На деле – переписывалась с другими подружками. Я знаю, что они есть, но не ревную. Я – главная фрейлина ее Величества. Лишь мне предназначены самые сокровенные чертоги ее души, пьяные сопли и ночные звонки. Это честь. – Что случилось? – тороплю я и тоже делаю глоток. Безусловный бонус дружбы с Зои – возможность пить хороший алкоголь и лакомиться изысканными закусками. Зои не принцесса из богатой семьи, она сама поднялась на вершину и любит наслаждаться благами красивой, элитарной жизни, которой не знала, будучи обычной девчонкой со Среднего Запада. – Я… я думаю, что он мне изменяет, - выпаливает Зои. Ее губы кривятся и надуваются, как у капризного ребенка. Она начинает плакать. Я притягиваю ее к себе и глажу по волосам, хотя мне тревожно. Я должна узнать больше. – Да-а-а? – Посмотри! – Зои отстраняется, хватает со стеклянной столешницы телефон, лязгнув по ней длинными ногтями, и показывает мне экран, - он подписался на эту суку в инстаграме! Лайкнул все ее последние посты, а вот тут оставил комментарий. Пусть это всего лишь смайлик, но… Когда он в последний раз лайкал мои публикации и тем более комментировал, Рей? Я тупо пялюсь на фотографии какой-то грудастой брюнетки. Фитнес-топик и леггинсы обтягивают ее тело так плотно, что будто вот-вот выдавят из нее жизнь. Она явно делала пластику – характерный нос и линия челюсти. Меня всегда подмывало сходить в клинику и спросить каталог, чтобы убедиться – их и правда штампуют по одним лекалам или это мои домыслы. Зои куда лучше. Она не накачивала губы (разве что чуть-чуть), и в целом ее красота естественная. Она и поразила меня в первую встречу, хотя тогда мы были совсем мелкими девчонками. Она выделялась на фоне всех наших сверстниц. Никаких прыщей, угрей и прочей мерзости. Кожа, не как у резинового пупса, а бархатная, словно спелый абрикос. Мягкие, густые волосы. Яркие глаза. Я, конечно, подумала, что она, наверное, беспросветная тупица с такой то внешностью или какая-нибудь самовлюбленная дрянь. Она только пришла в нашу школу и была отличной кандидатурой для вступления в местный клуб пустоголовых тетерь. Но они ее не интересовали. Она подошла ко мне. Спросила, можно ли сесть рядом на свободное место. Так все и завертелось. Она и сейчас выглядит хорошо, с опухшими глазами и красным носом. Ей идут слезы, идет ее персональная драма. Она так красива, что это бесит. Одна наша однокурсница в колледже все допытывалась, чего это я так восхищаюсь Зои, не влюбилась ли я в нее. Я послала ее подальше. – Прости, знаю, как глупо это звучит, - говорит Зои и трет веки пальцами, - но что-то не так… я не могу ни о чем другом думать, не могу работать, постоянно хочется плакать. И это не ПМС. Я… - она мигом разгоняется до злости, снова хватает телефон и фотографирует бокалы на столешнице. Я инстинктивно тянусь за смартфоном, но мне не приходит уведомлений о ее новых публикациях. Я жду, пока не понимаю – это не для всех. Только для него. Ответный удар. Зои засовывает телефон себе под ягодицы и сидит, сосредоточенно уставившись перед собой. Я вожу пальцем по краю бокала – он издает легкий, протяжный звук, похожий на ангельское пение. У меня нет желания напиваться, меня ждет работа. Но Зои этого не объяснишь, как я когда-то не могла объяснить этого матери. Айфон Зои несколько раз вибрирует, а потом начинает звонить. Она смотрит на экран – там имя - Брэд, его фото. Вместе с ней. Они такие счастливые, надо же. Интересно, кто это снимал, точно не я. – Не может быть! - восклицает она. – Возьми, не дрейфь, - говорю я. – Пусть помучается, - выносит свой вердикт Зои, и тогда я, перегнувшись через нее, провожу по экрану, чтобы принять вызов. Она ставит на громкую связь, распознав мой замысел. Сначала мы слышим шум улицы – болтовню прохожих, шорох машин и музыку. Чиркает зажигалка – он, вероятно, вышел из какого-то бара и закуривает. Только потом раздается голос Брэда. – Зои? И как это понимать? С кем ты там? – А ты как думаешь? – запальчиво интересуется она, - угадай! – С Рей? – предполагает он самое очевидное. Зои рычит и ерзает на месте, кожаный диван вторит гадкими, пердящими звуками. Интересно, слышит ли их Брэд. – А если бы нет? – возмущается Зои, - если бы с другим мужчиной, если… у меня свидание? Как тебе такое? – Привет, Рей, - смеясь, откликается Брэд, - как дела? – Привет, Брэд, - сдаюсь я и ловлю гневный взгляд Зои. Мне стоило подыграть, но это не в моих интересах. Я примерно догадываюсь, что будет дальше. – Супер, сейчас приеду, - говорит Брэд, - а то вам, наверное, без меня скучно. – Боже! – восклицает Зои и вскакивает с места. Она хочет казаться раздраженной, но блестящие глаза выдают, что она счастлива. Она жаждет встречи с ним, а алкоголь придает ей храбрости. Но храбрости мало. Для войны с инстаграмной разлучницей нужно оружие посерьезнее. Зои пулей мчится в спальню, а мне не остается ничего другого, как пойти за ней. Она мечется, ничуть не смущаясь сменить при мне обычные слипы на кружевные стринги, а растянутую футболку на мужскую рубашку. Скорее всего, она принадлежит Брэду. Зои любит таскать его вещи, это ее маленькие трофеи. Каждый раз, когда он уходит от неё или выкидывает какую-то фигню, она грозится сделать вуду-алтарь со всеми этими безделушками и наслать на него проклятие. Мне приходится помочь Зои уложить волосы. Я частенько помогала ей собираться на свидания, пока мы учились в колледже, и уже набила в этом руку. Она чихает от лака и смотрит на свое отражение. – Глаза не красные? – спрашивает она. – Ты красотка, - заверяю я. Она несется в прихожую, как преданная собака к хозяину, вернувшемуся с работы. Разве что хвостом не виляет. От Брэда пахнет никотином и выпивкой. Он говорит, что у него был концерт, а чтобы приехать к нам он пожертвовал посиделками со своими ребятами. Какая самоотверженность! Зои польщена. Ненавистная брюнетка забыта. Мы пьем вместе, болтаем о какой-то чепухе. Зои все пьянее, все ближе и теснее прижимается к Брэду. Она сладострастно водит пальчиками по его колену, перебирает его волосы и трет своей ступней о его, думая, что я не вижу. Как только за мной закроется дверь, они набросятся друг на друга. Я тут лишняя. Я собираюсь уходить, чтобы не мешать. Брэд вдруг берется по-джентельменски проводить меня до такси. Это то мне и нужно. В лифте мы стоим далеко друг от друга, но я чувствую его прожигающий взгляд, он не то, что раздевает, а просто расщепляет мою одежду на атомы. Он тоже пьян, не знаю, каким чудом ему удается держать себя в руках. Он делает шаг, но я выставляю перед собой ладони в предупреждающем жесте. – С этим надо завязывать, - говорю я, - ты знаешь, почему она сегодня напилась? – Разве ей нужен повод? – Брэд смеется, - она же… типа… творческая личность. Все время себе что-то выдумывает. – Она творческая личность, но не дура, - сухо замечаю я, - она что-то подозревает. Ты понимаешь, что случится, если… – Да брось, - фыркает он, - я ей ничего не обещал. Эти слова бьют меня наотмашь. Ему нравится напоминать всем, что он ужасный козел, но окружающим не нравится это слушать. Мне не нравится это слушать. Мне жаль, что он так далек от светлого образа, который сохранила моя память. Когда-то он был другим, до того, как увлекся наркотиками, алкоголем и беспорядочными половыми связями, почему-то решив, что эти пристрастия сделают из него Курта Кобейна. Лучше бы совершенствовал свое мастерство. Но он гений, ему виднее. Кто я, чтобы вправлять ему мозги? Все, что я могу – держать его подальше от себя и не оставаться наедине в тесном, безлюдном пространстве. Мы это уже проходили, но я больше не позволю развести себя на быстрый перепихон в машине или туалете ночного клуба. Это унизительно. Меня до сих пор душит стыд. Перед Зои. Перед собой. – Все кончено, - говорю я, прежде чем запрыгнуть в такси. Я не хочу слышать, что Брэд скажет в ответ. Он обязательно примется спорить. Наверху его дожидается Зои, разгоряченная и влюбленная. Она ждет своего принца, а меня ждут пустая, тесная квартирка, ноутбук и недельная гора немытой посуды.

Сейчас

Пистолет заряжен холостыми патронами, но от этого не сильно легче. От звука выстрела у меня закладывает уши, а кровь вскипает в жилах. Я замираю, как испуганный зверь, но лишь на мгновение, прежде чем приняться за осуществление задуманного. Сдаваться не в моих правилах, пусть это и неравная схватка. Мной движут чистые инстинкты, но злость слабое преимущество, если ты уступаешь противнику в других показателях. Например, в массе и силе. Мы кубарем катаемся по всей комнате, пока каким-то чудом мне не удается освободиться. Я бегу к двери, но она заперта. Ключа нет. Замок кодовый. Я дергаю ручку, как полная дура, в надежде, что она откроется сама собой или кто-то снаружи услышит шум и явится на помощь. Но стены и пол покрыты звукоизоляционным покрытием, это глупо. Я оборачиваюсь к своему похитителю, и мне не нравится то, что я вижу. Он уже поднялся на ноги и закладывает в обойму новый патрон, уже, надо думать, настоящий. Дуло пистолета приказывает мне отойти от двери. Он по-прежнему не произносит ни слова, используя молчание, как меру наказания. Или он вовсе не умеет говорить и синтезирует на компьютере голос через специальный модулятор речи, как Стивен Хокинг. Все возможно. Я подумаю об этом после, у меня будет время. Этот раунд за ним. Я послушно пячусь. И все же пытаюсь выскользнуть, когда он набирает код и распахивает дверь. Меня останавливает предупреждающий выстрел в потолок. На сером материале остается черная вмятина. Теперь пахнет порохом, а не антисептиком. Я поднимаю ладони: «я поняла, поняла». Почему-то мне и самой не хочется нарушать тишину, будто звук моего голоса может вывести похитителя из себя и спровоцировать пустить следующую пулю мне промеж глаз. Дверь закрывается, и я бессильно сползаю по ней, окидывая взглядом учиненный нами погром: матрас испуганно вжался в стену, моя толстовка затоптана, повсюду обломки пластика, и, кажется, капли крови. Я приглядываюсь: да, это кровь. Ощупываю себя, но я не пострадала. Значит, мне удалось его ранить. Колонки трещат. Я вяло размышляю, смогу ли допрыгнуть, чтобы выдрать их из стены. Я не настроена вести беседы с этим ублюдком. Увы, мне не хватит роста, чтобы туда дотянуться, а встать не на что. Придется, если не говорить, то хотя бы послушать, что он скажет. – И чего ты собиралась этим добиться? – спрашивает он. – Серьезно? – я бешусь, его вопрос звучит, как форменное издевательство, - чего я, по-твоему, собиралась добиться? Выбраться отсюда, кретин! Нет, черт возьми, просто хотела размяться! Мне тут, знаешь ли, скучно! Сниму звездочку этому отелю, когда буду писать отзыв, за отсутствие развлечений и отстойный санузел! Тишина. – Совсем никакого санузла, - грустно добавляю я, пиная осколки ведра. Мне наконец-то удается найти тот самый, который я использовала, как оружие. На нем кровь и кусочки рваной резины, выходит, когда я метила гаду в горло, была предельно близка к цели и повредила его ненаглядный противогаз. – Кто ты такая? Я недоверчиво кошусь в сторону темного стекла. Слова кажутся мне предельно странными и безумными, но дело не в этом. Голос. Он человеческий, без искажений, как мне кажется. Мужской, глухой и низкий. Он снял противогаз. Надо же! Поди сейчас полощет горло каким-нибудь специальным раствором, чтобы убить всех микробов, полученных через пробоину в броне. Это просто смешно! Я не собираюсь рассказывать о себе. Как правило, маньяков не интересуют скучные подробности жизни их жертв, так что я толком не понимаю, что он рассчитывает от меня услышать. В этом нет и крупицы смысла. Во всем этом. – Если ты собирался запереть здесь Зои, - говорю я вместо ответа на вопрос, - стоило лучше постараться, чтобы обустроить условия для ее содержания. Она капризная. – А ты нет? – А меня кто-то спрашивает? – не удерживаю сердитого фырканья я, - так в чем заключался твой план? – Я задаю вопросы. – Так приди и спроси! – взрываюсь я, - и я зубами вырву тебе трахею! Боишься какой-то девчонки? Какой-то ты хреновый маньяк, вот что. – А ты разбираешься? В маньяках? Мне надоедает нервно слоняться туда-сюда, да и недолгое, но страстное сражение за жизнь высосало из меня все силы. Я собираю осколки ведра в кучу и сажусь рядом. Мне нечем себя занять, потому я складываю их, выкладываю какие-то узоры. Я сойду здесь с ума. В этом, вероятно, и заключается замысел моего похитителя. Замкнутое пространство, страх, неизвестность – отличный фундамент, чтобы выстроить на их основе жуткую цитадель помешательства. – Разбираюсь, - мрачно говорю я, - мой отец был одним из них. Тишина. Возможно, он ушел, так и не дождавшись, пока я наиграюсь в поломанный пластик. Или все-таки слушает и вдохновился моей откровенностью. Не стоит исключать, что подобный факт биографии добавит мне ценности в глазах другого маньяка. Что, если я смогу его заинтересовать? – Это правда? – я не ошиблась. – Да, но я его никогда не видела, - продолжаю я, - моя мать была его сумасшедшей поклонницей, приезжала в тюрьму и забеременела во время одного из таких визитов. Когда я узнала, я была в ужасе, но потом… - делаю многозначительную паузу, - подростком я стала писать ему письма. Рассказывала, как у меня дела в школе, как меня все бесят, и спрашивала, как бы он их убил. Я знаю много способов убить человека. Он меня научил. – Ты собиралась убить Зои? Я давлюсь воздухом. Вот чего я точно не ожидала, так что он спросит об этом. Я зашла далеко, и отступать поздно, но, честно говоря, я не продумала свой дальнейший план, пустившись в чистую импровизацию. Я не была готова к настолько личному вопросу, к вопросу, на который у меня нет ответа. И я сильно сомневаюсь, что сейчас подходящий случай, чтобы развернуть многословную отповедь о наших созависимых отношениях с лучшей подругой. Впрочем, другого случая может и не представиться, а этот тип хотя бы не требует плату за то, что меня слушает. – Не знаю, - честно говорю я, - мы подруги, очень давно. Но она… Она использовала меня, фактически разрушила мою жизнь. Я тоже не безгрешна, - я вспоминаю о потрахушках с Брэдом, - но она поступала со мной куда хуже. Я будто оправдываюсь. Оправдываюсь за те гадкие делишки, что творила в Нью-Йорке за спиной у Зои. Творила, а потом приезжала к ней, чтобы быть жилеткой для слез, когда она плакала из-за тупого Брэда. Но моей вины в произошедшем не меньше. В этой тесной коморке мне некуда спрятаться от мучительной рефлексии. – Если ты хочешь ее убить, то я не выпущу тебя отсюда, - вдруг говорит мой похититель. Его тон серьезный, почти строгий, как у родителя, отчитывающего провинившегося ребенка. Никаких видеоигр и телевизора. Ты наказана. Будешь сидеть в комнате и думать о своем поведении. – Почему это? – роняю я, и лишь запоздало до меня доходит, - а ты собирался? – Я не могу позволить тебе причинить ей вред, - заявляет он, - кто ты такая? Действительно ее подруга, или ты придумала это? Она постоянно у всех на виду, всяких сумасшедших в том числе. – Всяких сумасшедших!? – кричу я и злюсь так сильно, что у меня опять появляются силы, чтобы вскочить и начать колошматить кулаками в стекло, - ты, нахрен, издеваешься?! Ты, блядь, похитил меня и запер здесь, разгуливаешь в этом жутком наморднике – и это я – сумасшедшая?! Да какого хрена!? Сейчас же иди сюда и ответь за свои идиотские слова! – Ты лишь подтверждаешь это, - осаживает меня похититель, - что ты делала у ее дома? Что тебе от нее нужно? – Она моя подруга! – беспомощно говорю я, - и я не собираюсь отчитываться перед каким-то психопатом с бункером для похищений! Иди к черту! – Подруга? – повторяет он, будто задумчиво, - тогда почему она никогда тебя не упоминала, никогда не выкладывала ни одну твою фотографию? Чем ты можешь доказать, что… – Довольно! – обрываю я. Он загнал меня в угол. Не тем, что запер здесь. Он обличил кое-что скверное, что я старательно задвигала на задний план, обещая себе обдумать когда-нибудь потом, в идеале - никогда. Но эти неудобные мысли, как тараканы в моей дряной нью-йоркской квартире все равно так и лезут на свет. Их становится только больше. Но я не заказывала дизенсектора в противогазе, как и принудительный сеанс психотерапии! Зои будто стыдилась меня. Все ее другие подружки, родственники, Брэд, случайные люди на вечеринках, так или иначе мелькали в ее публикациях. Меня она аккуратно вырезала со всех фотографий. Она никогда не выкладывала видео, которые мы, безудержно хохоча, снимали по пьяни. Она заверяла, что причина не во мне, просто ей не нравится, как она получилась. Ее подписчикам нельзя видеть ее в невыгодном свете, а тут – внезапно слишком длинный нос или мешки под глазами. Я не спорила. Я не люблю публичность, не стремлюсь к ней, но социальные сети занимали значительное место в жизни Зои и были своеобразным показателем ценности. Выходит, я не была важна. - Мы дружим со школы, - беспомощно бормочу я, - это правда. Он молчит и меня убивает это молчание. Кажется, пришло время просунуть под дверь пятьдесят баксов за прием, но, к несчастью, мой бумажник остался в машине.