3 – Откровенность

Перед глазами плывут размытые образы. Вдалеке сверкают огни пожарных сирен. Яркий и обжигающий свет, словно пламя готово охватить все пространство вокруг. В ушах раздается звон – слишком много звуков и эмоций.  Перед ней вновь появляются три тела. Обгоревшие. Бездыханные. Местами полностью почерневшие.  Хочется закричать. Кричать истошно громко,заливаясь слезами.  Но она ничего не может сделать. Она лишь наблюдает, словно третье лицо во всем этом ужасе,как ее едва дышащую сестру укладывают на носилки.  А ее родители рядом, уже не подают признаков жизни.  Слишком поздно спасать.  Они уже не жильцы. Возможно, вытащи их чуть раньше, они бы еще дышали. Может быть, их бы успели спасти.  Но это уже не имело значения.  Было слишком поздно.  Она не смогла.  Не успела.  Ей даже не дали шанса вернуться и помочь. Не дали возможности спасти их, как она спасла свою сестру.  Они остались умирать там. Умирать страшной, а главное мучительной смертью. «Это все твоя вина» «Если бы не ты, мы были бы живы» *** Мунбёль подскакивает с своей постели, чуть не свалившись с нее на кафель. Глаза широко распахнуты, с лба уже стекает холодный пот, пока сердце бешенными ритмом тарабанит в груди. Сильная отдышка и пелена перед глазами, что белыми пятнами закрывает обзор. Блядство, опять. За последние два года, девушка уже успела натерпеться горой кошмаров. Но этот стал особенным, что преследует ее, как тень. Кошмар, что не менял свое повествование за все это время, преследовал ее навязчивыми картинами, которые хотелось забыть. Словно сталкер, нависающий где-то над ней и не отпуская, вот-вот точно задушит её. Слезы не текут, она уже выплакала все, что могла. Но усталость и тревога по-прежнему с ней, вместе с видениями, что казались такими реальными сейчас. Ее  всю передергивает. Мунбёль оглядывает пространство своей маленькой спальни, окружённая лишь темнотой. Руки дрожали, тело неприятно покалывало. Кошмары преследовали её уже который раз – минимум дважды в неделю она, как по будильнику, просыпалась в холодном поту, переживая вновь ту ужасную картину, что сломило ее.  Сломила, дала поддых и показала, какой несправедливой бывает жизнь.  Сейчас же она чувствовала себя небезопасно даже в собственном доме. Кошмары были лишь видением, оставляя после себя мерзкое послевкусие, которое не отпускало её всю следующую ночь. Лихорадочно проводя рукой по волосам, Мунбёль еще не привыкшая к их короткой длине, вновь вспомнила недавнюю потасовку:  Вторжение в дом, борьбу с мужчиной и то, как она, словно испуганный ребёнок, прижималась к Мирэ. На следующий день, единственными следами ночной схватки, были лишь побитые углы в коридоре и некоторых комнатах. Кровь и другие неприятные следы, судя по всему, уже убрали. Мунбёль не хотела знать подробностей – кто были эти люди и зачем они пришли. Это было не её дело, да и воспоминания о том вечере были отнюдь неприятны. Однако, как рассказывали другие горничные и охранники, это были всего лишь наёмники, очередная попытка мести господину Ин Хо. Ничего нового. Но стоило отметить их профессионализм: с помощью дрона вывести из строя связь охранников, отключить камеры видеонаблюдения, предотвратив вызов подкрепления. За это им стоило бы пожать руку… но, увы. Уже не в этой жизни. Остальную часть того вечера вспоминать не хотелось. Один лишь вид трупа одного из грабителей вызывал в ней ледяной ужас,что тогда, что и сейчас. Перед глазами снова всплывали закатившиеся глаза, красное пятно на груди – а следом за этим, словно галлюцинация, обугленные, изуродованные огнём тела.  Схватившись за свои волосы, сжимая их так, что костяшки белели, Ли пыталась прийти в себя, глубоко дыша, или по крайне мере, пытаясь это сделать. Глубоко вздыхая через нос, ее словно в горячке, бросало из жара в холод. Не сейчас.  Не время.  Успокойся. Воздух. Нужен свежий воздух. Двигаясь на автопилоте, пошатываясь на ватных ногах, Мунбёль впопыхах накинула штаны, а следом накинув куртку, лишь бы побыстрее оказаться на улице. Ощущение духоты давило на нее, словно вот-вот и она точно задохнется. Будто что то с силой сдавливало ее шею, буквально душило. Хлопнув дверью, она прислонилась к ней спиной, запрокинув голову, и жадно вдыхала морозный воздух, пробирающий до костей.  Хватит с нее. На часах было около двух ночи. Самое время для прогулки. В каком-то оцепенении Мунбёль медленно шла по обширной территории поместья господина Ин Хо. Её домик стоял на окраине, поэтому тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра, была как нельзя кстати. Другие, немногочисленные домики, что принадлежали другому персоналу, виднелись лишь вдалеке, поэтому она явно не должна была помешать чьим-то сновидениям, так еще и в такой поздний час.  Ноги сами несли её вперёд, словно куда подальше от собственного дома,мысли путались одна за другую, но ничего нормального из этого сыр-бора не выходило. Перед глазами мелькали белые пятна, тело вздрагивало — то-ли от холода, то-ли от пережитого стресса. Чувствовала она себя так, словно  выпила залпом бутылку палёного саке в каком-нибудь дешёвом баре. Вот только первичной эйфории не было, когда хотелось всех обнять, поцеловать, да и вообще любит и улыбаться каждому прохожему! Сейчас было только неприятное головокружение и тошнота, как после сильного похмелья, с желанием оставить все содержимое своего желудка. Морозный воздух обжигал лицо,заставляя морщиться, но это было куда лучше, чем гнетущая атмосфера дома и преследующие кошмары.  На улице шел первый снег, совсем мелкий, но все вокруг уже было усыпано небольшим слоем белоснежной массы, что теперь приятно хрустела под ногами.  Атмосфера вокруг сама по себе была..немного пугающей. Ночная тьма, вокруг ни души, один только завывающий ветер и шелест веток над головой. В конце концов, девушка выдохлась, от столь быстрой ходьбы. Остановившись, Мунбёль пыталась отдышаться. Ноги, окоченевшие от холода, едва держали её, а тело порядком дрожало. Выбежав из дома в чём попало, она явно недооценила ноябрьскую стужу. Сколько времени она провела на улице, забыв о холоде и внутренней буре – неизвестно. Но одно было ясно: от себя самой, сегодня ей не скрыться. Мысли вихрем кружились в голове, оставляя после себя лишь ощущение безысходной тоски. Так долго убегая от себя, Мунбёль практически каждую ночь встречала один и тот же кошмар, завершающийся открытием папки на телефоне – той самой папки, которую она обычно так тщательно избегала. В ней хранились фотографии – единственные оставшиеся воспоминания о потерянном. Мерцание дисплея разрезало ночную тьму. Дрожащими, покрасневшими руками она открыла галерею, найдя единственный альбом – «Семья».   Девушка сомневалась. Зачем снова ворошить прошлое? Она работала без устали, лишь бы не думать, не вспоминать пережитое.  Да, это было эгоистично, но это был единственный способ хоть как-то забыться. Родители бы разочаровались в ней.  Когда же она стала такой мягкой? В небольшой папке на ее телефоне хранилось множество видео и фотографий: ее выпускной из старшей школы, фото, где они с ее младшей сестрой разрисовывают лицо спящего отца, а тут готовят ужин с матерью, используя венчики, как микрофоны и подпевая какой-то песне. Каждое фото и видео – удар в самое сердце. Этот голод по тёплым объятиям, по родным голосам, ощущению, что ее всегда ждут. Хотелось плакать. Реветь навзрыд, лишь бы закрыть эту бездонную дыру внутри себя. Она так скучала.  Слёзы одна за другой начали катиться по щекам. Ветер бил в лицо, а дышать становилось трудно.  «Почему? Почему именно они?» – Этот глупый, бессмысленный вопрос стучался в висках, но ответа на него она никогда не находила. Выключив телефон – было уже больше трёх часов ночи – она окончательно сдалась. Облокотившись всем телом на ствол, какого то хиленького дерева, девушка только и могла, что ронять предательские слезы. Мунбёль осталась наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Каждый миг, проведённый с родными, проносился в её голове, как кадры старого фильма — яркие, но такие недосягаемые. Но сквозь пелену своих мыслей и шума ветра вокруг, ее вывели чьи то шаги.  Под ногами хрустели ветки, когда четкий силуэт появился в нескольких метрах от неё. Мунбёль застыла, как олень под светом фар. Глубокая ночь окутала всё вокруг, а кто-то бесцеремонно бродил по округе? Девушка быстро вытерла слёзы, уже собираясь развернуться и, как можно быстрее уйти, но её остановил знакомый голос.  Сквозь стволы деревьев к ней приближался мужской силуэт, закутанный в куртку и шарф.  Мирэ.  У Мунбёль сжалось сердце.  Чёрт, почему именно сейчас? — Госпожа Ли? Это вы? Вы меня сильно напугали! — Голос Мирэ,как всегда жизнерадостный и немного шутливый, прорезал ночную тишину. Даже в темноте Мунбёль чувствовала его обычную, немного наивную бодрость. Именно эта бодрость сейчас казалась ей издевательской. — На меня напала такая бессонница, вы бы знали! Вышел на террасу, а тут какой-то чёрный силуэт среди леса! Вы бы… — Мирэ тихонько хихикнул, но, подойдя ближе, замолчал. Он увидел её лицо, покрасневшее не от холода, а от слез. Покрасневшие глаза, шмыгающий нос… всё выдавало её состояние. — Вы... всё в порядке? На улице такой холод, почему вы так легко одеты? — Его вопросы звучали уже не легкомысленно, а с заботой, почти с робкой просьбой о доверии. Он видел её стыд, видел, как она съёживается, и это усиливало его беспокойство и некую растерянность. Улыбка на его губах исчезла, сменившись обеспокоенностью, которая читалась в его глазах. Кан хотел было протянуть руку, сказать что-то утешительное, но не знал, какие слова подобрать, чтобы не усугубить ситуацию. В голове вертелись тысячи вопросов, но все они казались неуместными, слишком грубыми. — Доброй ночи, господин Кан, со мной всё в порядке, просто вышла подышать, — прошептала Мунбёль, ее голос едва слышно дрожал. Ложь щипала язык, но что ещё она могла сказать? — Я всё же пойду, действительно холодает… — повторила она, делая неуверенную попытку уйти, но чужая рука, сжимающая её запястье, стала непреодолимым препятствием. — Постойте! У вас… — начал он, но Мунбёль тут же отдёрнула руку, словно от раскалённого угля, отступая на несколько шагов. В ее глазах моментально мелькнул страх. Просто уйди.  Не смотри на меня так.  Прошу. Пожалуйста. Но Мирэ, казалось, был гораздо проницательней. Медленно мужчина переводил взгляд с её испуганного лица на руки, которые она инстинктивно пыталась спрятать в карманах. Даже в тусклом свете ночи, ожоги на её руках были ужасающе заметны. Не просто рубцы, а глубокие, неровные шрамы, местами блестящие от тонкой, стянутой кожи. Некоторые участки выглядели так, словно кожа расплавилась, оставив за собой пугающе неровную поверхность, похожую на высохшую корку. Руки, которые она всегда так тщательно скрывала под слоем перчаток и длинных рукавов, теперь были напоказ. — Вы… ваши руки… Вы где-то поранились? Давайте зайдём ко мне и… — Прошу, прекратите. — Что? О чём вы? — голос Кана дрогнул, но не от страха, а от неожиданности и растерянности. Взгляд, поднявшийся на лицо Ли, был полон искреннего непонимания, но под ним проглядывала тревога. Он чувствовал её напряжение, а один лишь вид ее рук, то какими они были на ощупь, уже вызывало у него беспокойство от неизвестности впереди. Он не знал, как ей помочь, но чувствовал, что должен что-то сделать. Её необычное поведение только усилило его тревогу. Внутри девушки взрывом пронеслась буря: гнев, смешанный с безысходным отчаянием, заставшие слезы на глазах и легкая истерия. Да, в её жизни были люди, которые заботились о ней, и она принимала эту заботу. Но сейчас… Сейчас она не хотела, чтобы кто-либо видел её слабость, эти зияющие раны, как на её душе, так и наяву,которые она так долго скрывала. Нет. Особенно не перед этим человеком, который, казалось, вот-вот вторгнется в её тщательно выстроенный мир. — Я сказала, прекратите это ребячество! — Слова рвались наружу, истерика грозила затопить её с головой, сдерживать, которую становилось невыносимо. Мирэ отступил, словно её слова были не словами, а ударом кулака в грудь. Он не ожидал такой реакции, лицо исказилось от растерянности,словно не зная, как к ней подступиться. — Я просто хочу предложить вам помощь, — проговорил он, стараясь сохранить спокойствие, не отрывая взгляда от чужого лица. Его голос был тихим, мягким, но в нём прорезалась тонкая, настойчивая ниточка. Взгляд мужчины цеплялся за её лицо, пытаясь прочитать в нем причину её реакции, найти хоть какой-то ключ к пониманию. Но в ответ он видел лишь бездонное отчаяние, холодный, пугающий вакуум. Перед ним стояла заплаканная, трясущаяся девушка, и хотя их отношения были сложными, желание помочь ей было сильнее. Однако он словно был скован невидимыми цепями, не мог преодолеть расстояние, разделяющее их. Внутри Мирэ бушевала борьба: желание поддержать, успокоить, и понимание того, что любое его действие может быть воспринято неправильно, может ухудшить ситуацию. Это внутреннее противостояние давило, словно тиски. Мунбёль стиснула зубы, беспорядочно переводя взгляд с одного предмета на другой. Её внутренний мир трещал по швам. Она не могла понять, почему этот почти незнакомый ей человек, так сильно интересовался ей, пытаясь залезть к ней в самую душу. Это было абсурдно.  Это было страшно.  И в этот момент, упав в эту яму отчаяния, она выглядела ужасно глупо, уставившись в землю, боясь встретиться с его взглядом. — Вы не понимаете! — выдохнула она, голос дрожал от накативших эмоций, от бессильной ярости, которая, подобно волне, накатывала на неё всё сильнее. Словно во всех ее бедах был виноват именно мужчина перед ней. — Мне не нужна ваша помощь! Не нужна ваша жалость! Я справлялась, значит и сейчас смогу! — В её словах звучало отчаянное, желание отгородиться от всего мира непроницаемой стеной. Она сдалась. Кошмар, воспоминания о родных, недавние нападение, ее ожоги на руках, которые теперь она не могла так просто спрятать — всё смешалось в невыносимый коктейль чувств и переживаний. Сжав кулаки, она хотела, хотя бы силой, отмахнуться от Кана. Занося свою ладонь, она уже было хотела с силой ударить мужчину, оставив на его лице пощечину, но рука, так-же быстро и застыла в воздухе. Слёзы предательски хлынули из глаз. Казалось, время остановилось в тот момент, даже мелкий снег перестал идти, а вокруг стояла угнетающая тишина. Мирэ, сохраняя спокойствие, выслушивал её ненавистную тираду, казалось,готовый принять даже удар от нее. Сейчас он был сам на себя не похож. В его взгляде читалось не раздражение, как могла предположить Ли, а скорее глубокое беспокойство и сочувствие к её эмоциональному состоянию.  От этого вида, Мунбёль стало ещё стыднее, словно сейчас даже она не совсем понимала, что делает. С каких пор она, всегда спокойная и уравновешенная, стала решать вопросы кулаками? Ей уже почти тридцать, а она ведёт себя как истеричная девочка-подросток. — Пожалуйста, — прошептала она, наконец прерывая тишину и опуская голову ниже.— Просто… оставьте меня в покое. Я взрослая, я справлюсь… Но вместо того, чтобы отпустить ее, Кан ощущая риск, все же шагнул к ней навстречу. Он понимал, что любое неверное движение может оттолкнуть окончательно. Следующие прикосновения мужчины были легкими, практически невесомыми.  — Кто же так загнал вас в угол, что вы боитесь говорить о чём-то, кроме работы, госпожа Ли? — прошептал он, вдруг прильнув щекой к её руке. Той самой, которой она минуту назад грозилась ударить его. Через грубые рубцы, она почти не чувствовала его прикосновений, но даже сквозь искажённую плоть, терявшую способность ярко ощущать, она чувствовала его: Чувствовала чужое теплое дыхание, даже не поднимая глаз, она чувствовала, как пристально на нее смотрели, словно пытались понять само ее нутро.  Мирэ был осторожен, каждое движение было взвешенно, словно он боялся отпугнуть её, как напуганного зверька.  Он не отстранялся, прижимаясь своей щекой к ее холодной ладони, не спуская с нее своих глаз и даже мягко улыбаясь уголками губ. Это была не насмешка, не попытка унизить – мужчина был действительно обеспокоен ее состоянием. В этих глазах было всё то, что нельзя выразить словами: аккуратность, проявление заботы, терпение – всё то, отчего девушка так отчаянно убегала все эти годы. Мунбёль не знала, что делать. Она судорожно открывала и закрывала рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но получались лишь задушенные всхлипы. Жгучий стыд обжигал её изнутри. Слёзы текли нескончаемым потоком, давно уже не контролируемые ее волей. Хотелось вырвать свою руку, сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю, вернуться домой и проспать до следующего дня, надеясь, что утром всё это окажется очередным кошмарным сном.  Что ни он, ни она не вспомнят об этой ночи.  Тёплая ладонь опустилась на её талию, сначала лёгким прикосновением, проверяя чужую реакцию, затем более уверенно, приобнимая её дрожащее тело. Он чувствовал биение чужого сердца под своими пальцами, её дрожь, её беззащитность. Сопротивление исчезло, сменившись пассивным принятием поддержки. — Ли, вы безумно холодная… — тихо произнёс Мирэ, его голос, хрипловатый и низкий, словно вибрировал в воздухе. — …И внешне, и внутри, прошу заметить. — На его губах, несмотря ни на что, вновь мелькнула тёплая, ободряющая улыбка. — Вам, как минимум, нужно согреться… Пойдемте. Мунбёль, находясь в каком-то оцеплении, впервые за долгое время не сопротивлялась, такому щедрому жесту помощи. Она позволила ему вести себя, перебирая ноги, словно шла на эшафот. Каждое прикосновение его руки казалось ей одновременно ободряющим и пугающим. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под их ногами и ее тихими всхлипами.  Сквозь пелену своих слёз она видела лишь размытые очертания небольшого дома, и с ощутимым напряжением внутри чувствовала, что сейчас она совершенно беззащитна перед ним. Эта мысль, в другое время вселившая бы в неё ужас, сейчас вызвала лишь странное, непонятное ощущение. Безысходность. Преодолев небольшую дорожку, ведущую прямиком к входу в дом, Мирэ, не выпуская её из своих рук,отпер входную дверь и лёгким жестом пригласил её войти. Волна тёплого воздуха окутала Мунбёль,согревая её продрогшее тело. Девушка сделала неуверенный шаг внутрь, и замерла на пороге, не зная, как себя вести,а главное - что делать дальше?  В доме было уютно и тихо. Приглушённый свет, мягкие ковры, запах дерева и хвои… лёгкое потрескивание дров в камине создавало ощущение покоя и умиротворения, такого контрастирующего с бурей, бушевавшей внутри нее. – Садитесь, – тихо произнёс Мирэ, указывая на небольшой диван прямо в центре гостиной. – Я принесу вам что-нибудь горячее. Она молча кивнула, неуверенно снимая с себя верхний одежду. Мунбёль прошла глубже в доп и опустилась на диван, тут же пытаясь хоть как то спрятать свои руки, что теперь были напоказ, пытаясь справиться с дрожью и успокоить дыхание. Она была в смятении. Зачем она согласилась? На дворе стояла глубокая ночь, а она мало того, что напрягала другого человека, так еще и теперь была неожиданной гостьей в его доме. Ей было некомфортно и неловко. Глаза безумно болели от слез, а нос все еще предательски шмыгал. Мирэ вернулся через некоторое время с двумя кружками ароматного чая. Мужчина сел рядом, стараясь не нарушать её личное пространство, тут же протягивая одну из дымящихся кружек своей гостье. Мунбёль, не своих поднимая глаз, видела протянутую ей чашку, но её руки оставались скрыты под рукавами кофты — она не хотела лишний раз показывать свои руки, тем более после произошедшего, даже не имея при себе родных перчаток, что всегда выручали ее в таких случаях. Кан чувствовал её напряжение, её неловкость, что словно витало где то в воздухе, так что ничего не говоря, лишь поставил чашку на стол.  — Попробуйте, — тихо сказал он через несколько мгновений, — Вам станет легче.  Это обнадеживало, а в словах чувствовалась искренность. Мунбёль, с неохотой, но всё же взяла предложенную чашку, все так же скрывая руки под рукавами, и неуверенно сделала первый глоток. Чай оказался действительно вкусным. Как было бы здорово насладиться им в компании за душевными разговорами, а не в нынешних реалиях.  В доме Мирэ было тепло, как в коконе, и это тепло постепенно проникало в неё, успокаивая дрожь. Её уже не трясло так сильно, острая боль притупилась, оставив после себя неприятную пустоту, словно выжженную землю после пожара. Чашка с горячим чаем могла приятно согревала руки, даже сквозь ткань ее кофты, но девушка ощущала это очень притуплено. Мунбёль сидела, опустив глаза, боясь лишний раз поднять взгляд на Кана, боясь увидеть в его спокойствии укор или… что-то ещё, чего она не могла определить. — Ли, я понимаю, что лезу не в своё дело, уже который раз… — начал Мирэ, но тут же запнулся, словно подыскивая нужные слова, и это молчание, стало ещё более угнетающим.  Мунбёль невольно сжала чашку в руках, чувствуя, как по её спине пробегает холодок. Она ждала… чего? Она и сама не знала. Извинений? Утешений? Или, может быть, чего-то большего… чего-то, что пугало её своей неопределённостью. Взгляд всё ещё был прикован к полу, к узорам на ковре, которые вдруг стали казаться необычайно интересными. Мирэ тоже испытывал напряжение. Его внешнее спокойствие казалось лишь маской. Вокруг царила уютная атмосфера его дома, но в воздухе витала такая густая напряженность, что её можно было бы разрезать ножом. Он чувствовал, как сердце колотится в груди, а ладони слегка потеют, словно тело предвещало бурю. Это состояние было для него неестественным, но видя, как неопределенной и потерянной выглядела девушка перед ним, он понимал, насколько непредсказуемой она могла быть в своём нынешнем состоянии. — ...Но я вижу, что вы чем-то очень расстроены, — наконец, с осторожностью произнес Кан, — и мне неловко, что, возможно, я стал причиной этого. Я не знаю, что произошло, и не хочу давить, но… если вам нужно выговориться, я готов выслушать. Просто… иногда легче, когда кто-то рядом. Горло мужчины пересохло, и даже горячий чай в руках казался ему безвкусным. Не сказать, что ему было сложно заглядывать в душу другим людям — он сам был довольно эмпатичным человеком и умел сопереживать. Однако сейчас он чувствовал себя беспомощным. Мунбёль не шла на контакт, словно по-прежнему боялась его, несмотря на все его попытки подступиться к ней. — Я… — начала Ли, но тут же осеклась, не в силах продолжить. Внутри всё сжалось от смущения и… страха? Да, именно страха – страха перед собственной уязвимостью, перед возможностью открыться незнакомому, по сути, человеку. *** Ли Мунбёль. 24 летняя девушка, отличница в школе, а сейчас студентка одного из медицинских вузов, где упорно учится уже последние пять лет. Оставалось доучиться совсем ничего, сдать сессию, а там наконец то каникулы! Впереди было еще целых 3 года учебы, что предвещал за собой долгую карьеру в специальности, о которой Ли только могла мечтать. Но достижения Мунбёль были обусловлены не только её собственными способностями, но и значительной поддержкой семьи. Отец – успешный юрист, а мама опытный хирург, что несмотря на свои загруженные рабочие дни, всегда находили время для своих дочерей, даря им свою безграничную любовь и заботу.  Их младшая дочь, Ли Сохи – «первый рассветный луч», как гласило её имя, – была миниатюрной копией Мунбёль, и уже в шесть лет, с характерным детским задором, мечтала, что в будущем будет, прям как ее папа, бороться с преступностью в огромных залах суда (хотя слово «суд» для неё пока что оставалось загадкой).  Забавная параллель в их именах, не правда ли? «Яркая звезда» и «первый рассветный луч» - словно две стороны одной медали. Любящая семья, интересная, хоть и моментами изматывающая, для девушки учеба, друзья и большие планы на будущие. Мунбёль была счастлива, а главное благодарная всему, что происходило в ее жизни. ••• Но, как это и бывает, в каждой, даже самой хорошей семье могли происходит конфликты. Мунбёль уже даже не помнила, отчего вдруг так вспылили ее родители во время их семейного ужина. Помнила лишь то, как с возмущением, явно не согласная с мнением отца, доела свою порцию и как можно быстрее ушла на улицу. Хотелось покурить, выпустить пар (как в прямом, так и в переносном смысле), а может и прогуляться по округе. Ну и что с того? Ну повздорили, с кем не бывает. Ли немного погуляет, сама поймет, что могла быть слишком резка в своих словах, вернется домой и они все спокойно обговорят. Так было всегда и будет.  Если бы Мунбёль знала, что тот вечер в жизни их родителей станет последним, она бы промыла себе рот с мылом, обняла их и сказала, как сильно она их любит.  Если бы она только знала. В лицо приятно дул весенний ветерок, в зубах тлела сигарета, пока ноги несли девушку куда то по их спальному району. Она все еще злилась, но уже не так сильно, как это было около двадцати минут назад. С тяжелым вздохом Мунбёль закрыла глаза, словно пытаясь стереть из памяти картину расстроенных лиц матери и сестры, пока она с ее отцом уже перешли на крик, пытаясь переспорить друг друга. Она и отец – две половинки одного целого, не только внешне, но и по характеру, одинаково вспыльчивые и эмоциональные. Эта мысль, обычно вызывающая раздражение, сейчас заставила её улыбнуться с горькой иронией.  Слова тетушки Совон, сестры ее матери, а так же близкой родственницы их семьи, эхом отозвались в памяти: "Вы как спички, быстро загораетесь, а потом так же быстро гасните..." Она потушила сигарету, словно гася свой собственный внутренний огонь, и спрятала руки в карманы куртки. Ей давно следовало отказаться от этой вредной привычки. Хотя она уже была совершеннолетней и могла делать всё, что угодно, ей не хотелось огорчать ее малышку Сохи. Ли помнила, как та, с наигранным недовольством, щурила свои темные глазки – такие же, как у Мунбёль, – и зажимала носик своими крошечными ручками, убегая от старшей сестры с криками о том, что она «вонючка». От этих мимолетных воспоминаний на душе становилось тепло. Зря она тогда все это наговорила… Пожалуй, стоит вернуться домой и извиниться. А может, предложить всей семье куда-нибудь съездить на каникулах? С наступлением весны погода в городе была просто великолепной! Да и отдых в кругу семьи не помешал бы. – Пожар! Здание горит! Вызывайте пожарных! – истошные женские крики издалека, словно гром среди ясного неба, заставили Мунбёль вздрогнуть. Пожар? Что происходит?  Она подняла голову и вдруг остановилась. Высоко над ней уже клубилось огромное облако черного дыма. Горел жилой дом.  Не теряя ни минуты, Ли ускорила шаг. Ей нужно было как можно быстрее вернуться домой — не хватало еще надышаться смолой, окутывающей ночное небо и оставляющей едкий запах вокруг.  Но с каждым шагом в голову Мунбёль невольно лезли тревожные мысли: почему-то с каждым поворотом к ее дому запах дыма становился все сильнее, а окутавшая всю их округу смоль, только разрасталась. Вскоре девушка не выдерживает и срывается на бег. С каждым пройденным метром тревога, казалось, уже била ключом, а вместе с ней нарастал и охватывающий все ее нутро страх. Количество дыма увеличивалось, как и число прохожих, которые выходили на улицу или выглядывали из своих домов, пытаясь понять, что происходит вокруг. Наконец, достигнув места происшествия, Мунбёль застыла, словно окаменев. Перед ней предстала ужасающая картина: огромный жилой дом объяло пламя. Языки огня, подобные раскаленным змеям, вырывались из окон, танцуя в ночной тьме бешеным, хищным вальсом, пожирая всё на своем пути. Внезапная, ледяная паника сковала её; глаза расширились от ужаса, дыхание перехватило в груди. Это был ее дом. Паника окутала ее, когда в ту же секунду она бросилась в толпу людей, окликивая своих родных. Люди вокруг неё суетились, некоторые плакали, другие пытались помочь, но среди них не было никого из её семьи. Сердце девушки билось так быстро и громко, что кажется заглушало общую суматоху вокруг нее.  Но как бы она не пыталась, как бы не кричала, она не могла найти свою семью. Проталкиваясь сквозь плотную массу людей, надежда в её глазах таяла с каждой минутой, сменяясь ледяным ужасом.  Расталкивая людей, она не задумываясь вбежала в полыхающий дом. Огонь, как яркая красная завеса, окутывал всё вокруг, стремительно пожирая все на своем пути. Чёрный дым заполнял воздух, пронзая его удушающим зловонием. Куртка, прижатая ко рту, не спасала от едкого дыма, но страх за семью заглушал всё остальное. Она взлетела по лестнице, минуя огненные всполохи, и остановилась перед дверью своей квартиры. Из распахнутой двери вырывались клубы чёрного дыма, а изнутри били яркие всполохи пламени, превращая квартиру в адский костёр. Ничего не было видно, кроме бушующего огня, но Мунбёль знала — её семья там. Сбросив остатки страха, она бросилась прямиком в огненную пасть.  Ее дом, место где она родилась и жила столько лет, превратился в руины, где хозяином были яркие пламя огня. Стены, мебель – все почернело, что то уже вовсю горело, словно в доме не осталось ничего, что можно было спасти. Горло рвало от кашля, глаза слезились, когда она пыталась найти родных в этом огненном аду. В комнате невыносимая жара; стены чернеют от копоти, а воздух наполняет густой дым. Обрушившаяся мебель разлетелась по углам, создавая завал, через которую трудно пробраться.   Но ее взгляд застревает на испуганном тельце, затаившейся под кроватью. Это была Сохи. Малышка, испугавшись пожара, укрылась там, но теперь оказалась в ловушке — деревянный шкаф, обрушившийся на кровать, прижал ее к полу. Пламя охватывало углы комнаты, словно клетка, заполняя пространство зловещим светом.   Слёзы текли по лицу, но она не могла позволить огню забрать её сестру. С усилием, срываясь с места, Мунбёль рухнула на пол, стараясь сдвинуть горящий шкаф. Боль была нестерпима, но она боролась, отчаянно пытаясь  вызволить свою сестру из огненного плена. Она не могла позволить пламени забрать ее! Кожа на руках словно плавилась, пока Ли отчаянно пыталась сдвинуть эту махину в сторону, сил становилось все меньше, как и воздуха в легких. Страх окутал ее, она не могла позволить всему закончиться вот так. Наконец, шкаф поддался и рухнул в сторону. Схватив бездыханное тело Сохи, укрыв её остатками ткани, Мунбёль бросилась к выходу. Огонь царапал её кожу, но мысль о спасении вела вперед. В тот момент, когда девушка выбежала из дома, окутанного языками пламени, она была мало похожа на живого человека: Черная копать на лице и теле, лоскуты обгоревшей одежды, обожжённая кожа, местами похожая на кровавое месиво, лицо, искажённое ужасом и слезами. Но ее сестре досталось еще хуже. Она практически не дышала, а кожа на ее теле обгорела и почернела. Поспевшие пожарные и скорая, тут же увели Мунбёль, даже несмотря на ее сопротивление и попытки вернуться обратно в дом. Они с сестрой смогли выбраться, но ее родители все еще были там! Малышку Сохи экстренно госпитализировали, Ли так же была экстренно направлена к врачу.  ••• Боль, пронзившая её руки при промывании, была нечеловеческой. Третья, почти четвертая степень ожогов – кожа на ладонях местами буквально расплавилась, превратившись в безжизненную, обугленную массу. Следом ей вкололи дозу морфина. Болевой шок никто не отменял, да и без хирургического вмешательства последствия могли быть ужасающими.  Спасая сестру, она надышалась дымом, и в больнице её терзала высокая температура и рвота. Но самое страшное – помутнение сознания. Сон был мучительным, с галлюцинациями; в потоке страданий единственными мыслями оставались воспоминания о сестре и родителях, что до сих пор оставались в огненном адском кошмаре. ••• Девушка полностью пришла в себя лишь через несколько недель, с ужасом рассматривая свое тело. В особенности руки. На предплечьях были слабые ожоги, а на теле – рваные раны. Но самое страшное – бинтованные руки, из-за которых она выглядела как мумия. От вида собственного тела становилось дурно. Страшно было думать о том, что сейчас происходит с Сохи и родителями… Врачи, даже несмотря на все уговоры Мунбёль, не впускали ее к сестре, а главное не рассказывали, что с ней происходило. Информации о родителях не было вообще. Все эти недели девушка испытывала тревогу не за себя, а за жизнь сестры и родителей.  Тем не менее, когда Мунбёль вскоре восстановится после лечения, она всё равно увидит сестру. И только когда ее сестра окажется перед ней, Ли поймёт, почему ей так долго не давали с ней встретиться. Сохи была похожа на живой труп. Тело все перебинтовано, половины лица и вовсе не было видно, грудная клетка поднималась совсем немного, словно даже просто дышать для малышки, было невероятно тяжелым заданием.  По словам врачей, Сохи еще очень сильно повезло. Ожоги было по всему телу, да и малышка так же успела сильно надышаться угарным газом. Только усилия врачей смогли вернуть ее к жизни, хотя сейчас она и прибывала в коме. Как скоро она проснется, было непонятно. Ясно только то, что пережитый ужас, не будет последним в ее жизни. Впереди ее ждали как пластические операции, так и постоянные визиты и обследования у врачей. Пораженная кожа буквально застывает и не развивается вместе с детским организмом, поэтому ее необходимо постоянно растягивать. Глаза жгло от слез, голова просто гудела, а сердце разрывалось от боли. Ли не могла поверить в то, что ее сестра настолько сильно пострадала.  Но самое страшное ждало Мунбёль впереди. Лишь спустя несколько месяцев, ее наконец то выписали. А следом за этим, девушка отправилась к своим родителям. Во время лечения ей удалось найти больницу, куда привезли её отца и мать сразу после пожара, так что, первым делом после своей выписки она отправилась именно туда.  Перемотанные бинтами руки словно кричали о произошедшем, привлекая внимание каждого прохожего. Мунбёль чувствовала на себе взгляды, полные сочувствия, любопытства, а может, и осуждения. Это вызывало прилив неловкости, заставляло сутулиться, прятать руки. Ей казалось, что каждый видит её боль, её страх, её беспомощность. Каждый взгляд – это укол, каждый шёпот – это словно удар.  Дойти до больницы казалось подвигом. Сердце колотилось, как бешеное, предчувствие встречи с родителями после того кошмара смешивалось со стыдом за свой потрепанный вид. Неловкость сжимала горло, когда она, запинаясь, объясняла медсестре свои родственные связи и уточняя, открыто ли посещение для ее родных. Только вот медсестра, проверив список пациентов, вдруг побледнела. Она быстро набрала номер, коротко что-то спросила, и, положив трубку, попросила Мунбёль подождать. В этот момент в груди девушки зародилось ледяное чувство, предвестник долгой, мучительной неизвестности, — холодный ужас, который будет преследовать её долгие годы.  Следующие несколько месяцев словно растворились в тумане. Память хранила лишь обрывки – смутные образы, неясные ощущения, — как будто мозг отчаянно пытался стереть этот кошмар, превратить его в сплошную, неразборчивую черноту. Врач, вместо палаты родителей, повёл Мунбёль к отдельному от общему здании больницы помещению – морг. Память о том дне, когда она увидела тела родителей, опознанных лишь по обручальным кольцам, до сих пор прожигает её душу и преследует в кошмарах. Слезы на похоронах, сочувствие родственников, подачки… ей, студентке, лишённой собственных накоплений. Она не была готова к этому в свои 24 года. Университет пришлось бросить. Работа? С такими руками её нигде не брали.  Каждый день ощущение глубокого чувства вины за то, что она просто существует, за то, что выжила, в то время как ее сестра стала инвалидом, а родители и вовсе теперь медленно разлагались под землей. О психологической помощи и речи не шло, отчего всепоглощающее чувство вины и тяжесть ответственности стали её постоянными спутниками. Бесконечный поток слёз, череда случайных подработок, постоянные долги у родственников, лишь бы оплатить лечение сестры… Все это слилось в мутный поток, затмевая все, кроме одной цели: выжить, поставить Сохи на ноги, забыть все остальное. ••• Но рано или поздно, независимо от того, насколько ужасной кажется ситуация, всегда появляется надежда.  Однажды, когда Мунбёль снова навестила Сохи в больнице, ее остановил незнакомец в смокинге. Высокий, в строгом костюме и с чемоданом в руке — словно со страницы модного журнала.  – …понимаю, как могут звучать мои слова в данный момент. Ваша растерянность вполне оправдана, но все же. Господин хотел бы вас увидеть. Моя задача — передать вам его слова и визитку, если вы решите обратиться к нему. – Голос этого мужчины звучал в голове Мунбёль, как отголосок из далекого прошлого. Слова улыбающегося незнакомца сбили ее с толку; словно сейчас ее скорее пытались надурить, чем правда помочь. Но в конце концов, ситуация была хуже некуда, так что, взяв предложенную визитку, девушка в тот же день позвонила по незнакомому номеру. ••• Встреча с неизвестным, состоялась в скромном доме на окраине города. С самого утра она ощущала странное давление, словно вся эта ситуация была не более чем глупой шуткой, а не чем-то серьезным. Тем не менее, прибыв по назначенному адресу, она оказалась перед уютным, хоть и небольшим домом, который напоминал о прошлых веках. Ли не только забрали на личной машине, но и провожали до самого порога  — это было несколько неловко. К тому же, с учетом ее непрезентабельного вида, даже легкий слой макияжа не смог скрыть следы усталости на лице, а простая одежда лишь добавляла дискомфорта. Внутри небольшой комнаты, напоминающей гостиную, было открыто окно, и свежий воздух приятно струился по помещению, пока мягкие солнечные лучи освещали пространство. В центре комнаты стоял традиционный корейский стол, на котором аккуратно располагались две чашки с чаем. Напротив нее сидел мужчина в элегантном черном костюме. — Добрый день, Ли Мунбёль. Я рад, что вы все же приняли мое приглашение, — первым заговорил незнакомец, его взгляд встретился с ее глазами, а на губах появилась едва заметная улыбка. В темных глазах было что то такое, что невольно вызывало у Ли чувство настороженности. — Добрый день, — ответила она, стараясь скрыть волнение. — Прошу прощения, если заставила вас ждать. — Ее голос слегка дрожал, но, собравшись с духом, она учтиво поклонилась, тут же перейдя на «вы».  Мунбёль, ощущая на себе проникающий взгляд мужчины, явно напряглась. Её тревога усиливалась с каждым мгновением, и она поняла, что оказалась в ситуации, которая могла быть не совсем безопасной. Все же, с самого начало это предложение звучало, как минимум сомнительно!  Бежать было бы неразумно — она уже сделала шаг навстречу, и теперь оставалось лишь сохранять спокойствие. Сложив колени на аккуратной подушке, она старалась поддерживать ровную осанку, чтобы скрыть своё волнение. — Прошу прощения, — начала она, стараясь говорить формально и учтиво. — Ваш.. помощник кратко изложил цель моего визита, однако я все же чувствую себя несколько растерянной. Могу я узнать, что именно вы ожидаете от нашего общения? И вы..? — как бы выдержав паузу, Ли пыталась понять, как ей стоит обращаться к мужчине перед ней. Все же, было бы невежливо весь из разговор просто «выкать». Мужчина, прежде чем ответить, на мгновение замер, как будто обдумывая ее слова. Его пристальный взгляд не покидал её лица, что добавляло напряженности в атмосферу.  — Прошу прощения за мою невежливость, раз я так и не представился. Меня зовут Хван Ин Хо. Это наша первая встреча, и ваше беспокойство вполне объяснимо, поэтому не стоит извинений. Позвольте начать с вопроса: знакомо ли вам человек с именем О Иль Нам? — произнес Ин Хо, сложив руки в форме домика на столе. Его спокойствие и уверенность были очевидны, но на лице не читалось никаких точных эмоций, которые можно было разобрать. В комнате вновь воцарилось молчание. Ли начала быстро перебирать в памяти все возможные имена и лица, пытаясь вспомнить хоть что-то. Ей казалось, что она знает этого человека, однако в голове не складывалась полная картина. Воспоминания всплывали из далекого детства, когда семейные застолья были полны как родственников, так и близких друзей… — Судя по вашей реакции, вы вряд ли сможете его вспомнить. Это вполне нормально, учитывая, что последний раз вы виделись с ним около 14 лет назад. Позвольте мне быть более прямым: О Иль Нам и ваш отец были достаточно близкими друзьями, — продолжил Хван, слегка приподняв уголки губ. Ли все же удалость вспомнить что-то из своего детства, когда на семейных застольях время от времени появлялся пожилой мужчина. Хотя они не были близки, он никогда не приходил с пустыми руками, всегда принося маленькой девочке сладости. Ей было известно лишь то, что этот старик и ее отец, возможно, были друзьями, судя по их тесным взаимоотношениям. В подробности она никогда не вникала. — Однако, я пригласил вас не для обсуждения их дружбы. Учитывая тесную связь покойного О Иль Нама с вашей семьей, и в соответствии с его просьбой, переданной от вашего отца при жизни, он попросил его приглядывать за вами и вашей сестрой. Господин О Иль Нам, перед своей кончиной, поручил мне эту опеку в качестве преемника его бизнеса. Я лишь недавно узнал о вашей утрате и выражаю глубокие соболезнования.— Его голос стал тише, словно он действительно испытывал искренние чувства, но некое равнодушие в его глазах выдавало то, что это событие не было для него по-настоящему значимым. Когда Хван начал говорить о ее семье, Мунбёль невольно потускнела. Её настораживала перспектива того, что этот незнакомец знал такие детали о жизни ее родных, о которых она сама не могла рассказать. Тем не менее, она продолжала слушать, стараясь не показать, насколько болезненной для неё была тема семьи и их утраты. Мужчина вновь выдержал паузу, и тишина лишь усиливало напряжение в комнате. Для Ли он был пугающим. Это слово идеально описывало его — в его присутствии всё вокруг казалось подавленным, и она чувствовала себя незначительной.  — Одной из последних просьб господина О Иль Нама было обеспечить поддержку вашей семье, даже после его ухода из жизни. Я готов выполнить это завещание, предложив вам финансовую поддержку, которая поможет вам и вашей сестре преодолеть временные трудности. Однако, понимая сложность вашего нынешнего положения, я считаю более целесообразным предложить вам трудоустройство, — Слова мужчины заставили Мунбёль на мгновение застыть в оцепенении. Возможность получить работу и финансовой помощи казалась неправдоподобной, похожей на исполнение желаний. Это всколыхнуло огонек надежды в ней, однако скептицизм не покидал её. — Господин Хван, позвольте мне сразу уточнить, что я не готова участвовать в каких-либо незаконных действиях или криминале. Не поймите неправильно, но… — Мунбёль невольно запнулась, выражая свои сомнения, что вызвало у мужчины усмешку и тихий смешок. – Ли Мунбёль, вы не совсем правильно понимаете ситуацию. Вовлечение вас в незаконные дела не входит в мои намерения. Я хотел бы предложить вам должность… горничной в моем доме. В настоящее время мне крайне необходимы сотрудники, и с учетом вашей ситуации эта работа будет наиболее подходящей. Я готов предоставить вам жилье в непосредственной близости от места работы, чтобы вы могли сэкономить средства. Кроме того, как я уже упоминал ранее, я готов оплатить первый взнос за лечение вашей сестры и ваше собственное медицинское обслуживание. Все, что требуется от вас, это подписать контракт и строго соблюдать все его условия.  Как вы на это смотрите? ***  — …Ин Хо ужасный человек, — голос Мунбёль дрожал от подавленных эмоций. — Я не могу даже представить, как можно оправдать его поступки с человеческой точки зрения. Но он стал единственным лучом надежды для меня. Он стал тем, кто может дать Сохи достойную жизнь, образование… И, в конце концов, оплатить её лечение и множество пластических операций, чтобы она, черт возьми, не боялась выходить в люди!  Её тихий и спокойный голос вдруг вспыхнул, практически переходя на крик. Это было словно освобождение – впервые за многие годы одиночества она сорвалась, выплеснув все те чувства, которые так долго прятала глубоко в себе. Впервые, она открылась кому то настолько, что рассказала всю ее историю от и до.  — Но без его помощи мои попытки хоть как-то изменить ситуацию были бы бесполезными. Я… — её голос вновь стал глухим, и она замерла, не в силах продолжать. Время казалось растянутым; она подняла глаза на Мирэ и вдруг остановилась. В её взгляде читались страх и отчаяние, словно она искала в нём понимание и поддержку, но в то же время боялась открыться до конца. На лице мужчины словно не читалось то, что он на самом деле испытывал. Ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы переварить услышанное. Он узнал о её ожогах, о её трудностях, но никогда не представлял себе истинного масштаба её страданий, её отчаяния, её вынужденного выбора. Словно в ее переживаниях, истории, страхах, были отголоски его собственных чувств, вынужденной ситуации, где он был неподвластен самому себе. Сейчас он увидел не просто девушку с отрешенным образом жизни и скверным характером, а сломленную, но сильную женщину, живущую и отдающую всю себя, ради хорошего будущего ее сестры. Сочувствие, глубокое и искреннее, разлилось в его груди, разрывая на части его спокойствие.  Мирэ закусил свою же щеку с внутренней стороны, чувствуя сейчас так много, но при этом, даже не понимая, как  выразить это все в словах.  — Простите, что заставила вас выслушать всё это, — наконец сказала Мунбёль после их долгого молчания, словно пытаясь тут же стереть произошедшее. — Лучше, если мы забудем этот разговор. Чувство стыда вновь жгло её. Она обрушила на Мирэ свой груз, ожидая сочувствия, которого не заслуживала.  Стыдно. Стыдно. Стыдно.  Ли надеялась уйти, как ей стоило поступить еще тогда, на улице, но мужчина вновь остановил её, стоило ей принять стоячие положение. На этот раз его рука не коснулась чужой руки. Слишком ярко было воспоминание о последствиях предыдущего прикосновения.  — Мунбёль! — чужое имя прозвучало неожиданно громко, и Мирэ на мгновение замолчал, прежде чем встать рядом с девушкой. — Прекрати убегать. Это уже второй раз за вечер. У меня, конечно, нет проблем с выносливостью, но играть в догонялки у меня не осталось сил… — удивительно, как его настрой оставался при нем, позволяя шутить даже в такой ситуации. — Ты правда невероятно сильная. Ты знаешь это? От этих слов Ли вдруг остановилась, отпустив свои попытки снова уйти.  — Ты... Боже, у меня закончились слова. Хочешь верь, хочешь нет, но... — снова пытаясь шутить, чужое лицо вдруг стало серьезней, будто правда пытаясь донести до нее смысл его слов. — То, что ты взвалила на себя такой груз, абсолютно неоправданно. Ты не виновата в том, что произошло. И я скажу больше: ты сделала то, что под силу далеко не каждому. Ты спасла сестру, даже во вред себе. После всего ужаса встала на ноги, не отпустила руки и продолжила жить ради близкого тебе человека и её будущего… Мужчина только хотел продолжить, но его остановил звук всхлипов, доносящихся от девушки. Ли стояла к нему полубоком, но даже в таком положении он заметил, как она тут же судорожно стирала слезы с щек.  — Мунбёль, я... — произнес он, и чужое имя звучало на его устах странно, вместо привычного обращения по фамилии с этими вечными приставками «Госпожа» и «Господин». Но в этот момент это казалось, как никогда правильным и нужным. Казалось обычные слова, но несущие долгожданную надежду на оправдание, вновь прорвали плотину её сдерживаемых эмоций, словно все этим два года, ей было так нужно услышать это. Мунбёль была готова вновь разреветься. — Закрой свой рот, — прервала его девушка. Она сама не могла поверить, что у неё всё ещё есть силы плакать, во-второй раз за эту ужасную ночь.  Мирэ вовремя подхватил её, как и в прошлый раз. Как и сегодня вечером, Ли не сопротивлялась, когда его руки мягко обняли её за плечи.  Прям дежавю какое то… Но на этот раз сдерживаться не имело смысла. Уткнувшись в его грудь, девушка сдалась, позволив эмоциям взять над ней вверх. Слезы лились рекой, и она не могла сдержать всхлипы и хрипы, которые вырывались из неё вместе с извинениями и чувством стыда. Женские руки крепко сжимали футболку Мирэ, которая уже местами намокла от её слёз. — Они, я.. блять, почему! Почему именно они? Они заслуживали жизнь больше чем я..! Сохи она..она.. — слова путались в её голове, переплетаясь с рыданиями. Боль сжимала сердце, когда она снова и снова вспоминала эти ужасы. Но сейчас было одно примечательное обстоятельство: она не была одна. Мирэ же понимал, что слова сейчас были не нужны. Если ей нужно выплакаться, он готов был стать для нее опорой, подушкой, в которую она может выплакаться. Лишь бы помочь, лишь бы облегчить её бремя, которое с годами становилось всё тяжелее. Он мягко поглаживал её спину, прежде чем аккуратно перенести их вес обратно на диван. Теперь, облокотившись на спинку, Мирэ прижимал сидящую рядом девушку к себе, пока та, находила утешение в его руках, утыкаясь в его плечо и полностью полагаясь на него. — Я не знаю, как жить с этим, — наконец более внятно произнесла Ли, её голос дрожал, пока она сама сжимала чужие плечи — Каждый день я просыпаюсь и засыпаю с этой мыслью, что я могла что-то изменить... что я могла спасти их. Кан молчал, позволяя ей выговориться. Он знал, что слова утешения сейчас не помогут, но его присутствие могло дать ей ощущение безопасности. Он аккуратно провел рукой по её волосам, все еще понимая, как возможно тяжело дается открываться другому человеку, стараясь создать хоть немного покоя в её бурном внутреннем мире. — Ты не виновата во всем этом, — сказал он тихо, когда она замолчала. — Ты сделала всё, что могла. Иногда обстоятельства оказываются сильнее нас. Ли подняла голову и взглянула на него своими влажными глазами, словно все еще не веря в его слова. Мирэ глубоко вздохнул, пытаясь собрать мысли воедино. Он понимал, что его опыт шел вразрез с ее потерями и переживаниями, но в его сердце тоже была рана, что отзывалась на ее слова, пусть и не такая явная. — Возможно, я и не терял так много, — вдруг признал он, — но я видел, как люди страдают. Я видел, как люди лишались самого дорогого. Признаюсь, порой я был тем, кто отнимал у них это. Я наблюдал за тем, как они борются с потерей. И иногда, даже когда мы делаем всё возможное, жизнь принимает свои решения. — его голос стал ниже на октаву, словно даже просто вспоминать все это, оставалось для него не закрытым гештальтом. — Я не знаю ответа на твой вопрос, почему именно они оставили тебя, — его голос был полон сочувствия, а глаза были прикованы к ней. — Но я знаю одно: ты не должна проходить через это одна. Позволь себе чувствовать, позволь себе грустить. Это нормально, и без этого мы ведь не были бы людьми. – сквозь свои размышления, его губы приподнялись в улыбке, такой нужной сейчас, такой необходимой для Мунбёль.  Ли была готова вот-вот и снова расплачется. Мирэ был слишком невыносимым. В её планах изначально не было и мысли о том, чтобы узнавать что-то о мужчине, пытаться сблизиться с ним. Он был вербовщиком, чью деятельность в этой огромной системе она презирала. Тот, кто обещал отчаявшимся мнимую надежду на избавление от страданий. Он тянул их к смерти, и для него само понятие жизни и смерти было размытым и не имеющим особого значения. Но теперь это напоминало игру в шахматы, где каждый из них делал ход, раскрываясь с неожиданной стороны, о которой никто не мог бы подумать. С каждым сделанным шагом, Мирэ становился всё более непохожим на тот образ, который Мунбёль создала. То, что она знала или могла предполагать, совершенно не совпадало с тем, как он проявлялся перед ней сейчас.  — Знаешь… — проговорил Мирэ, прервав тишину между нами и размышления девушки, откидывая голову на спинку дивана. — Я вряд-ли стану твоим вечным спутником, как это принято изображать в романтических книгах и фильмах… Но ты ведь теперь знаешь, где находиться мой дом? — На его лице сияла улыбка, та же, что когда-то её раздражала, но в то же время могла согреть. — Я всегда буду рад встретить тебя с кружкой чая, как сегодня, если мысли о родных снова не дадут тебе уснуть. В этот момент Ли, кажется забыла, как дышать. Тупо уставившись в чужие темные радужки глаз, которые так же искали её, она лишь могла открывать и закрывать рот, прежде чем снова уткнуться в его плечо.  С одной стороны, сейчас она испытывала некую симпатию к нему, к его уязвимости и искренности, с которой он делился своими страхами и надеждами, как он выслушивал её историю. Каждый его взгляд, каждое мягкое прикосновение, теперь пробуждали в ней что-то давно забытое – тепло, которое она не чувствовала долгое время. Но с другой стороны, в её душе нарастало беспокойство. Как можно доверять тому, кто играет с жизнями людей, словно это просто шахматные фигуры? Тем не менее, несмотря на гул противоречивых мыслей в её голове, ее сердце колотилось слишком быстро, словно отвечая за неё на все её сомнения и страхи. — Спасибо, — тихо прошептала Мунбёль, едва шевельнув губами.  Хотя этого не было видно, Мирэ не нужно было знать, что на устах девушки, впервые за эти годы, наконец появилась улыбка.