.

Какой же он ледяной. Ему на кровать накидали тонну тяжëлых одеял, собранных со всего штаба сопротивления, но он всё равно синее своего естественного состояния; он всё равно сливается со стенами, он всё равно неживой. Он блекло смотрит в одну и ту же точку где-то на своих простынях и не разговаривает ни с кем—кроме своей дорогой Нуны. Дорогой Нуне, если честно, совершенно некогда возиться с ним, но Исаак бесконечно хихикает и взваливает всю ответственность на неё. Дурацкое всё это, блять: она бы с радостью оставила его тут дохнуть от голода, но ей очень не хочется уподобляться его мерзкому хозяину. Лука ничего не скрывает от неё, хотя остальные не могут выбить из него ни слова. Ему нельзя общаться с кем-то больше положенного, нельзя говорить о хозяине в обществе, и всё такое. Ещё триллион правил, вбитых в его детскую головку мастерским воспитанием. Правила подчиняют себе всё, кроме Хëны. Мерзость, блять. Хëне не нужны почести от звезды эстрады и порно-нейронок. Она принципиально сдирает все постеры и рекламы с ним, хотя они везде. Серьёзно, это не преувеличение: Хëне душно от этого лица, но его печатают даже на бытовой технике и продуктах—с мерзкими рекламными слоганами естественно: Лука зажжëт твой огонëк и согреет тебя, попробуй его на вкус! Его белое тело, прикрытое такой же белой вуалью, является национальным достоянием. Он застрахован с головы до ног, но это не спасло его от похищения. Его хозяин сходит с ума и мечется по участкам, его ищет каждая компания, которая заключила с ним контракт, но они все на неверном пути: они уверенны, что Луку забрали сумасшедшие фанаты, и его сейчас имеют без разрешения. И без оплаты, конечно же, вот что досадно. —Нуна,—улыбается он. Гадость. Это не улыбка для интервью, сладких слов и рассказов о том, какой он счастливый и сытый, это что-то из детства. Лука одержимый: к сожалению, он искренне её любит. К сожалению, он всегда открытый с ней. В одной комнате с ним тяжело дышать. Тяжело и опасно: какая-нибудь из его болезней наверняка заразна, и в его слезах, бережно хранимых Хеперу, точно есть что-нибудь радиоактивное. Он ноет и тут, но бесполезно и бессмысленно. Его не отпустят в его прежнюю жизнь. Это окончательное решение. чем дольше Лука существует, тем больше монстров он сводит с ума. —У меня нет времени с тобой возиться. Я принесла еды. Было бы честнее, если бы он тут умер. —Я не буду. Нюня. Капризный мальчишка. Пятилетний ребёнок. В нём недостаточно сил, чтобы просто подняться с кровати и сходить в ванную, но достаточно сил, чтобы отпихивать от себя всех, кто суëт в него ложки с кашей. Он рыдает, зовёт её на помощь, будто они тут издеваются над ним. Она спасла его из лап хозяина. Но ему же мыли извилины антифризом, блять, там, когда его забирали из Анакта на съëмки: он любит своего мучителя, любит ползать на коленочках, пресмыкаться, скакать на задних лапках и неделями есть одну вату. Хëна всегда презирала его, что бы он там о себе ни думал. Она трогала его после вечеров с Хеперу. Фу. —Я тебя не спрашиваю. Личико такое блаженное, будто он никогда не видел, что происходит в мире, будто он не человек—он первый раз в жизни смотрит в тарелку, первый раз вспоминает о том, что у него есть чувство голода. Она знает, его в нём не убили, хотя могли бы: оставили его мучаться. Всё для его послушания. Он всё ещё жуëт свои рукава. Нуна, нитки вкуснее, чем розги. Вовсе не нужно воровать для меня булочки из столовой. Меня взвесят, Нуна, будет больно. А она давала ему пачкать свою белую кофту своими соплями. Ей было его жалко. Нашла кого жалеть. —Тут восемьдесят калорий. Ешь, блять. На завтрак, обед и ужин у их маленького пленника пюре из моркови на воде. Морковь под стать ему, кстати: пробирочная, белая, неестественная, без пигментации и вкуса. Хëна ест только кровавое мясо, чтобы поддерживать правильный уровень железа в организме: ей нужны силы, она борется за то, чтобы когда-нибудь клоны Луки перевелись, и люди имели право на мысли, а Луке на это наплевать—если бы ему доверили судьбу человечества, он бы с радостью приговорил его к безвременному рабству. Лука у неё вегетарианец: исскуственный желудок не может переваривать всё настоящее(должно быть, хеперу даже не позволяет ему глотать). Ему нельзя знать, какое мясо готовят у них в штабе, и скольких она уже убила. Он не знает, что такое настоящая победа—не блистательная и яркая, а тихая и грязная. когда ей оторвали ногу, она была счастлива: это же не голова. А он в детстве ныл-ныл-ныл из-за каждой лишней ссадинки, делал маленькие-маленькие шаги, чтобы не повредить голые стопы, питался по особому меню, потому что его хозяин заплатил всем поварам, и Хëну это тогда не смущало. Ей просто было жаль. —Это ты готовила?—завороженно произносит он. Цепь на щиколотке звенит: он подаëтся вперёд, чтобы коснуться её своими тонкими ладонями, но Хëна отскакивает назад, как ошпаренная. Эти ладони стали причиной смерти Хëнву. Эти ладони трогали её ключицы, когда она была младше и глупее. —Да. —Тогда я съем,—соглашается он.—Я люблю Нуну. Ты старалась для меня. У него даже не блестят глаза. Он весь тусклый, прозрачный. Его размышления на уровне пятилетнего ребёнка. Он любит Нуну. Его Нуна связала его по рукам и ногам, напичкала снотворными и прервала его звëздную карьеру, заперев его в узкой комнате с одной только постелью. Он умолял отпустить его, потому что не хотел расстраивать хозяина, пытался торговаться, договариваться, но после хорошей беседы с Хëной, по большей части состоящей из её матов, притих и заткнулся. Парни пытались его разговорить, но им не удалось найти общего языка: он у них разный, у Луки—выцветший, неприятный, кажется, они когда-то целовались. было тепло. В Анакте не бывает холодно: тела деток в печах местного крематория горят ярко и ощутимо. Там сгорел Хëнву. —Любишь?—вслух повторяет она. —Да,—мягко отвечает. Как будто он, ничтожество, знает, что такое любовь. Просто для справки: это не пытки на больничной койке, не бесконечные наказания, не прикосновения ниже талии и не ежедневное взвешивание—всё это он считает любовью, потому что протестует и кричит, что хозяин видит в нём не средство самореализации, а что-то дорогое: он же переживал, когда его побили, он же его ищет. Не для монетизации его творчества, естественно. Только потому что он его любит. Луке негде было учиться этой хуйне: на уроках в Анакте такого не было, их преподаватели были бездушными, Хеперу никогда не разговаривал с ним про пестики и тычинки, и Лука, очевидно, никогда не был с женщиной. Его задницу берегут для другого, а о предназначении члена он не в курсе. Интересно, встаёт ли у него на неё. Встаёт ли у него вообще? —Почему? Лука теряется: этого "почему" не было в миллионе вопросов, на которые его учили отвечать при его конченых фанатах, надрачивающих на каждую первую шмотку с его лицом; тут нужно подумать своей маленькой головушкой и напрячь хорошенько разглаженные извилины. Луке вчера исполнилось пять, это торт на день рождения. Он читает по слогам и считает только до пяти сотен: больше секунд без кислорода он не выдержит. На такой же вопрос Хëна, разумеется, не сумеет ответить, но ему об этом знать необязательно: он не додумается спросить. —Нуна хорошая. —И всë?—Хëна требовательно пилит его глазами. Он шмыгает носом, оглядывает её, ищет подсказки где-то в комнате, глупый: на вопрос нет правильного ответа. Такое бывает—он просто о таком не слышал. Ответы на вопросы должны демонстрировать привязанность к хозяину. Она мельком видела его интервью, когда парни смотрели их, чтобы поржать, и её выворачивало от одного его голоса. —Голословно,—добавляет она. —Я, я могу доказать, только скажи, как... Ничего не умеет сам. Можно было научиться чему-нибудь за свои—сколько там ему? Хëна слабо понимает, что творит: она выпила, но это не беда—она всегда хорошо себя контролирует. Всё, что сейчас происходит—еë осознанное решение. Её продолжение поцелуя, прерванного шагами воспитателей. Она теперь взрослая, ей нечего бояться. Она скидывает утягивающую форму и остаётся в чëрной майке—она не носит под ней лифчик. Наверное, Лука никогда не видел женской груди. Краш-курс по сексу с главой сопротивления. —Что ты чувствуешь? —Нуна... красивая,—восхищëнно произносит он. Неправда. Она знает, что творится в каше в его голове, блять, ей уже не тринадцать: у него своё представление о красоте, и она нихуя в него не укладывается: у неё не белые руки, и весит она явно больше шестидесяти килограммов. Он всё ещё пытается выдать заученные фразочки. Не готов хоть немного постараться для своей Нуны. Лентяй. —Не верится,—хмыкает она, снимая штаны. Да, она теперь взрослая. ей ничего бояться—но руки трясутся. Это она тут власть, а не он, он сидит на цепи, он слабый, он не может встать с кровати, не может держать в руках тарелку, роняет ложки; у него заплетается язык—он последний, кого Хëне стоит бояться. За спиной нет ни камней, ни крематория, ни воспитателей. Это её тушка, и если она захочет, он тут же умрёт. Пистолет рядом. Суметь бы схватить его закоченевшими пальцами. Он даже кровать заморозил—она садится с краю, рассматривает его животрепещущую душонку и перекидывает ногу через его тоненькую талию, созданную из искусственно суженных костей и хрящиков. Она сидит на нём всем своим весом и очень-очень надеется, что всё, что находится под ней, сейчас треснет, превратится в труху и перемолет под собой его пустой желудочно-кишечный тракт. —Скажи, как это делать,—робко просит он, не смея коснуться её. Лука пялится на её сиськи пристальнее, блять, чем на камеры. —То-то же. Сам. Можешь лапать, только не пачкай слюнями. Лука неловко кладёт свои омерзительно холодные руки ей на грудь, щупает всё сверху, аккуратно залезает под майку и касается её сосков. Всё осторожно-осторожно, всё на пробу, но Хëна всё равно держит его на прицеле. Он медленный-медленный, весь заторможенный, придурок, с которым нельзя было бы выйти ни на одну миссию. Он всё щупает и щупает, пытается найти способ заставить её постонать, но у него пока не выходит: он жалко мнëт её соски, пытается покрыть всю грудь одной своей ладошкой, притягивает Хëну ближе к себе, но она не поддаётся: она тяжёлая, ничего у него не выйдет. Они с Хëнву носили его у себя на спине в Анакте, а Лука не мог дотащить до спальни мяч. Скука смертная—бог знает, как он сидит тут сутками. Это не их прихоть, а его привычный ритм жизни: дома он тоже торчал в стеклянном кубе, пока им любовались. Хëна ныла, когда её заставляли час сидеть на одном месте, а ему хоть бы хны—он что-то делает у себя в голове. Пытается заново выстроить себе мозги по кирпичикам. Она вытаскивает из кармана своих спортивок пачку сигарет и затягивается до того, как Лука успевает среагировать и испугаться. Он у неё астматик, бедненький. Сдохнет от никотина. Она милостивая, хотя он заслуживает смерти—бросает ему его ингалятор, чуть не ломая его пальцами, и он из последних сил хватается за него, торопливо вдыхая воздух. Хëна теперь решает, живёт он или нет. Теперь у неё всё под контролем. Хëна пересаживается к нему на грудь и спускает его руки на свои бёдра. Он восхищëн, немудрено: хëна и сама знает, что она самая красивая на свете. Её бёдра шире его груди, кажется; она поджарая, крепкая, у неё всё в мускулах—не то что у некоторых. —Мне нужно... ртом? —Да. Сяду тебе на лицо. —Разве я не задохнусь, Нуна? —Значит так тебе и надо. Она хихикает, возясь с плотными боксëрами, ей смешно: всё это страшный абсурд. За стеной её ждут на совещание. Лука трясëтся от страха под ней. Она мокрая от прикосновений Луки. Вечера после миссий ещё никогда не казались такими насыщенными. О, у Луки новый жизненный опыт: оказывается, не у всех людей есть анемия, обесцвечивающая абсолютно все волосы на теле. Он касается её лобка, трогает кожу подушечками пальцев, хотя у неё всё уже покрыто мурашками: хоть бы он убрал от неё эти льдины. Может, хоть язык у него тёплый. —Первый раз?—насмешливо спрашивает она. Он кивает, облизывая её где-то около клитора—ему невдомëк, что это такое, он просто собирает языком всё, что видит, пытаясь что-то проглотить. Видимо, калории не считаются, если на ужин Хëна. Суëт ей, блять, что попало и куда попало: тыкается в уретру, потом во влагалище. он не морщится, не отворачивается—Хëне очень не хочется знать, кто именно так его выдрессировал, но она догадывается, конечно, все догадываются. Уж точно не женщина: его приходится ткнуть носом в клитор. Хёна со свистом двигает своими бëдрами, пока он пытается дышать и делать ей хоть сколько-нибудь приятно. Она стонет лениво, нехотя, хотя в животе очень сильно колет. С ним надо аккуратно: его самомнение очень легко раздувается, но она кончит, точно кончит: его любят за его умение адоптироваться. в следующий раз ему хватит минуты, ещё через день—тридцати секунд. Они обойдутся без привычного с детства электрошока для стимуляции их тел. Он мягко придерживает её за талию, не вглядываясь в металлический протез вместо ноги. Всё хлюпает, у него очень тонкие губы. И ещë у него гадко текут слюни—просила же без них. Она скатывается с него на кровать сразу после оргазма, не дожидаясь, пока он всё слижет и проглотит: хватило ей уже его одержимости на сегодня. —Я же говорил, что Нуна принадлежит мне,—довольно улыбается он. —Придурок. Я вышибу тебе мозги,—зло обещает она, пытаясь найти своё бельё в его одеялах. Ей лень надевать штаны, и она отделывается одними боксëрами—парни видели её в любом виде, а если она останется с Лукой ещё на пару секунд, она точно придушит его. Бедняжка снова сидит в обнимку со своим дорогим ингалятором. Ручка двери щëлкает синхронно с предохранителем пистолета. —Поешь до моего следующего прихода.