Обломки моих крыльев, третье имя в летах истории

если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему

Церковь была разрушена. Красные кирпичи валялись грудой камней у моих ног, продолжала осыпаться башня. Даже золотые купола больше не блестели, а пошли расчерченными трещинами. Краска осыпалась, падала целыми пластами. С немым криком я проснулась. Во рту было сухо, словно не пила целый день. Тело не хотело слушаться, я не подскочила на кровати, как хотела, а лишь распахнула глаза и уставилась на потолок. Рядом сопел Кьярваль, я слышала его дыхание. Сил отчего-то хватило только чтобы перевернуться на бок и уткнуться носом ему в висок. Запах успокаивал, несмотря на вчерашнее веселье в траве, которая и мне по колено доходила. Опасность клещей малому ребенку рассказать было сложно. Я погладила сына но животу, положив на бок свою ладонь. Теплый, дышащий — живой. Ту разруху нельзя было воспринимать буквально, подрыв церки что-то означал. Но что? Упадок веры, скорую войну? Я закрыла рукой глаза, надавила на яблочки пальцами, и ситуация стала лучше. Черт знает что это. Вроде бы и не видения, но подобные сны начались у меня только недавно. Они были обычными. Самыми среднестатистическими, ведь в них я не умирала, не видела будущего или прошлого. В видениях я твердо осознавала действительность, действовала так, как поступила бы когда-то. А в подобных снах я не осознавала себя. Уже через три вздоха толком не могла и рассказать сон полностью. Это лишь выверты сознания, фантазии. Видимо, я становлюсь все более нормальным человеком со временем. Словно родное место стало лечить меня, выскребая скверну. Но место страха и непонимания проникла смутная радость. Меня радовала мысль, что больше не придется видеть в своих снах кошмары на яву каждую ночь. Кровать тихо скрипнула, когда я вывернулась и встала. Раскинув руки в стороны, Кьяр спал и дергал губой. Порой он переворачивался, но я подложила одеял, чтобы тот не упал. Все как обычно. Тот же пол, стены, потолок. Но я теперь ощущалась не как обычно. Что-то было инородно. Что-то смотрело на меня со стены. Оно сбугрилось, словно обои намокли, в углу стен. Улыбка свяла, как цветок в морозную ночь. Нормальной у меня не получится быть никогда. Я почти равнодушно прошла дальше и зачерпнула из бочки воду. Тварь на стене была тихой, только поскрипывание доносилось и треск бревен, но я чуяла его, даже находясь к нему спиной и заткнув уши. Холод породил боль в зубах. Хрупкая эмаль — порой даже от меда зубы начинали болеть и ныть. Я все так же с ковшом подошла к тому углу. В землянке часто можно было увидеть всяких тварей. Пауков, многоножек, тараканов не было, но древесных жуков навалом. Зато совершенно не было ни мух, ни клопов. Только редкий писк комаров. Тварь сидела на стене, будто хотела слиться с потолком. Но у нее не получалось, ведь я прекрасно видела очертания бесплотной души. Словно решив паука очередного убить, я сняла с шеи амулет, обвязала шнурком кулак и камнем ударила по тени. Но она не исчезла, не завизжала, а проворной крысой извернулась и облепила мою руку до плеча. Я испугалась даже не боли, что последовала, а от самого факта, что подобная мелкая тварь брыкается. Подскочив на месте, я бросила тень под ноги, где уже и изгнала, просто покалечив в руках на чистой силе. На полу осталась вода, черная и густая, будто нефть. Но запах, что исходил, напоминал лишь о том проклятом гное, что исходил из руки Хельги. Что-то не чисто. Одиноко пробирается мысль, что раньше в углах не так просто приделывали иконы. Иконы, иконы. Что-то окарябало сознание. Я поднялась с корточек. Хоть было и тихо, я знала, что отцу хватит лишь намека на опасность, чтобы проснуться. Руки по локоть были в черном гное, чтобы вытереть их и пол, я вышла на улицу и медленно побрела вниз. Не до верфи, а до ближайшей бочки для полива моего сада. Там вода была обыкновенной, натасканной с реки. Все тем же ковшом я поливала кожу и пыталась отмыть черноту. Но она будто въелась в плоть, покрывая эпидермис сплошной татуировкой. Отмывая руку до красна, уже начало всходить солнце. Зашуршали первые птицы, стрекот насекомых усилился. Я встретила Литу в самой ее красе. На руке остался будто сильный синяк, хотя конечность больше не болела, а вот амулет стал черной стекляшкой. Нефрит будто потерял всякий цвет, пропитался нечистотой и потерял все свои силы. Я закопала его в землю, не решившись так просто хранить у себя. Если подарить, то отличный проклятый подарок. Может принести, как и обычные бытовые неудачи, так и породит целый портал для подобных твари душ. Спать я ушла уже когда стала слышать свирель рябинника и малиновки. Такие смешные названия мне нравились больше официальных. Иногда я подкармливала птичек. Смысла для скворечников не было, так что я просто рассыпала зерно, и иногда птицы даже не страшились приблизиться к человеку. Особенно я понравилась разговорчивому зяблику, которого легко можно было узнать по темно-синей голове и неуемной драчливости. Но даже во сне я не нашла покоя. Солнце пробивалось сквозь плотную ткань, что закрывала оконца. Под одеялом стало жарко, но без него тело покрывалось мурашками. Долгожданно уснув, я вновь оказалась в своем бесконтрольном сне. Под ногами поле. Не посаженное, а обычный луг, где виднеется клевер и манник. Я замираю, оттягивая рукава розовой кофты. Детские ботиночки аккуратно ступают по лугу, обходя высокие травы и свербигу. Я ростом совсем крохотная, с тонкими ножками в одних коротких шортах. На колене родной шрам, носки с аляповатыми рисунками, закрашенные краской. Поле совсем молодое, пахнет зеленью и сеном. Раннее лето, только-только июня или даже теплый май. А в ушах только теплый ветер и шорох листвы. В далекое виднеются темные очертания дубрав. Я ступаю все быстрее, торопясь подняться в овраг и увидеть когда-то царственное строение. Но когда тонкие ножки добираются до цели, я неловко замираю. Ведь стою прямо перед церковью. Красные камни не перестали быть красными, но краска давно облезла и теперь стена выглядит словно выжженная солнцем, белесой. Сколько не поднимай голову — так и не увидишь купола, башня полностью цела, но дальше потолок церкви обвалился, будто его бомбили. Я разглядываю кладку в виде крестов по бокам от входа. На четырех этажах башни по одному окну, но два из них замурованы, в остальных виднеется разрушенная лестница наверх. Ворота закрыты, но под ногами валяется замок и цепи, словно кто-то их взломал. Я приоткрываю медную дверцу и взору открываются сплошные заросли. Хрустят камни, осколки под ногами. Я моргаю, вспоминая вмиг роспись на потолке церкви, но теперь, открывая глаза, можно увидеть лишь небо. Солнце, несмотря на тучное небо и грозовые облака. На хлипких стенах, остатках от купола колыхается от ветра зеленые сорники. Все это так странно. И штукатурка, что сползает с стен, и роспись. Где былые рисунки небосвода с ангелами над головой? Где же лики святых на стенах и колоннах? Свет проглядывает через решетчатые окна. Металл давно заржавел, видно, что окна пытались заклеить каким-то полотном, но ныне их разрывает ветер, словно порванный флаг. Я все еще вижу на арке голубую краску, над бело-красными кирпичами. Но под ногами только крапива. Я иду прямо по кустам молодой и жгучей травы, что колит ноги, будто ножи втыкает. Оказываюсь на клиросе, но даже не замечаю возвышения, ведь полы давно сгнили. Иду и тихо плачу, даже не понимаю причину. Я стою в развалинах чего-то великого. Когда-то тут были сотни, приклоняли колени, вымаливали прощение. Прямо надо мной крест. Железный, покрытый ржавчиной, будто кровью с распятого Иисуса. Крестика теперь нет на шее, нет во мне больше и веры. Не в бога, но в людей, которые в него верят. Смотрю на верх, но вижу лишь гнилые доски с рваными краями, они выглядят, будто кости и все еще скрипят на ветру, создавая мистический звон в ушах. Но я прохожу под крестом, даже не решаясь перекреститься. Это кажется богохульством, посягательством и издевательством. Но я все иду и оказываюсь на алтаре. Ведь от иконостаса нет и следа, как и от подсвечников, лавок. Когда-то здесь молились, все о разном — здоровье, детях, за упокой души любимых. Живы ли сейчас их просьбы? Просыпаясь, я больше не могу готовиться к Лите. Я умываюсь и застываю, зависнув над бочкой. По щеке катится слеза, которую я так долго сдерживала. Мне тошно от воспоминаний, что я так давно забыла, тошно от каши в голове и своры мыслей. В отражении водной глади нет меня, ведь у Любы всегда пухлые щеки и пугающие голубые глаза. Сын тянется к воде, взбалтывает воду и отражение идет кругами. — Ма-ам, дем? — Детский голос отвлекает от любых мыслей, я смотрю на лицо сына и внезапно вспоминаю и свое. Яркие голубые глаза, светлая, тонкая кожа, просвечивающая вены на висках и у глаз и чуть-чуть у лба. Он знает всего слов пятнадцать, но мастерски объясняет что ему нужно. — Идем. — Я опускаю его на землю, беру за руку. Как скоро сын отпустит мою ладонь и сам поведет остальных за собой? — Сегодня великий день, мамин мальчик. — Я показательно закатываю глаза на это прозвище Кьярваля. Хальфдан подхватывает ребенка на руки и трясет, словно куклу. Тот смеется, повизгивая, и лицо мое разглаживается. Я не только мать будущего короля, но и мать веры, что обречена. Едва ли человек, что сам сомневается в своем мировоззрении может дать крепкие устои другому маленькому человеку. Я должна быть непоколебима. Сколько бы не была привязана к тому миру, который оставила. То имя, что сменила. Рейн. Ангрбода. Но в конце концов при крещении мне дали имя Люба. Любовь. Слишком далеко, чтобы узнать это чувство и насладиться им. Сын заливается смехом, играя с дядей. А я ступаю к отцу на верфь, неся в руках целое лукошко с едой. Хоть у меня и заспанное лицо, но красочное платье. Я не пожалела красок, окрашивая ткань в алый цвет рассвета. Широкие рукава спускаются до колен, но плечи открыты. На талии ткань запахнута, держится из-за корсета, вышитого черным бисером в кленовые листья и капли крови. Я заплела косу и несколько раз перевязала оранжевой лентой. Под цвет нижней юбки. Неожиданно волосы дошли до талии, хоть уже не такие густые, как в прошлую беременность. Визг закладывает уши. Я крупно вздрагиваю, поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Хальфдан едва не повалился, поскользнувшись на сырой земле из-за вчерашнего дождя. На небе еле полно туч, это лето прихотливо на погоду. Температура то поднималась, то опускалась, в сопровождении дождей и измороси. Пахло все еще характерно: сыростью и грязью. Но приближаясь к берегу, ветер приносил все больше запаха рыбы, соли и йода. Первым что бросалось во внимание — чириканье оляпки и крики чаек. Я вдохнула свежего воздуха, и платье тут же растрепал ветер. Словно паруса, яркая юбка раздувалась, следовала за хозяйкой неохотно, но сбежать сил не имела. — Как спалось? — Отец сидел на камне, выглядел он поникшим и грустным, несмотря на праздник Литы, когда все, вроде бы, должны радоваться и веселиться. — Ужасно. Сны доконали. — Только теперь отец поднял глаза на меня. Он оценивающе прошелся по платью, и лицо его слегка смягчилось. А когда появился хохочущий внук, то и вовсе слегка улыбнулся. Я тоже посмотрела в направление Кьярваля с Хальфданом. Тот выпустил племянника из своих объятий и давал ему фору убежать, ловя у самой кромки воды. — Я слышал что-то ночью. — Посвящать Флоки полностью в мир теней и ночных ужасов я никогда не хотела. У него за душой было столько же, смысла нагружать и моими кошмарами не было. — Я просыпалась ночью попить. — Кивнув, он оставил эту тему, даже если и не поверил мне. В конце концов рукава хоть и были длинными, но не скрывали покалеченных рук. Под смех ребенка и шум волн мы смотрели в даль вод и думали каждый и о своем. — В этот день твоя мама вышла за меня замуж. — Я осторожно перевела на него взгляд. Мы вышли на такой хрупкий лед, что его можно было сломать и неосторожным дыханием. Я знала, что отец долго делал маме достойную могилу. Знала и о дарах, которые он принес на алтарь этим утром. — На цветочном троне на воде? — Он усмехнулся, но кивнул. — На этом самом месте. — Я ломано улыбнулась, представляя это. Маму в платье и с венком на голове, отца, что зашел в воду больше чем по колено ради мамы. Я тоже хотела выйти замуж так. Просто и без скопления народа, на этом же берегу под крики птиц и шум моря. Босые стопы погружались в песок и глину все глубже. Больше слов у меня не нашлось. Это была достойная причина для печали в разгар праздника. — Иногда мне кажется, что она все еще с нами. Ты и не понимаешь, насколько повторяешь ее движения и жесты. — Будь я и внешне больше похожа на нее, то было бы легче. Увы, скорее я повторю судьбу отца, чем матери. С вздохом я села на корточки, подобрав юбку. Достала из корзины плед и кинула его на колени отца, туда же положила сыр с хлебом с небольшим кусочком сала. — Зря ты не решилась тогда. — Я обняла себя руками, положила на сложенные руки голову и подняла тяжелые веки. Короткие пряди у лица продолжал гонять ветер, играясь с ними. — О чем ты? — Но Флоки молчал. Он продолжил молчать и позже, будто проговорился случайно, выразив мысли вслух. Но я уже догадывалась о чем думал отец. — Харальд еще принесет худо. — Я сглотнула. Была ли у меня возможность убить его? Слишком много, чтобы выразить в числе. Но всякий раз, когда он мог умереть, тень опасности настигала и нас с сыном. Я чувствовала здесь себя лучше, без масок строгости и черствости, не запятнанная кровью, не обремененная властью. Но придет момент родов, а потому и приезд Харальда и что-то непременно изменится. — Я справлюсь. — Отец не смотрел более на меня. А я и не настаивала. Только сидела рядом, но вмиг потеряла смысл сие действия. — Я справлюсь. Ведь у меня нет другого выбора. — Придерживая ткань, я пошла по следам на песке. Судя по всему, Кьярваль уже снял с себя обувь, значит Хальфдан скоро устанет и захочет сбежать от племянника подальше, ведь с каждым месяцем тот все активнее и активнее. А вот плод внутри меня был удивительно тих несмотря на уже положенный для первых пинков срок. У меня только появились боли в пояснице, как при менструации разве что. Более сын меня не беспокоил. Живот рос совсем незаметно. Под корсетом только проглядывался бугорок. — Ма-а, — с боевым кличем сын бросился к моим ногам. И едва не свалил меня своим немалым весом. Мне было не так просто тягать десять килограмм почти еженощно, но сейчас было трудно отучить Кьяра проситься на руки. — Уже успел что-то натворить? — Я погладила густую шевелюру сына и зарылась рукой в темные волоски. Такие же как у меня. Кьяр брал только некоторые черты от своей матери, но внешностью уже сейчас больше походил на Харальда. — Нет, удивительно аккуратен. — Явно лгал Хальфдан, потирая макушку. Был он в привычной, но так же праздничной рубашке. Да даже сын щеголял в алой одежде, под стать матушке. — Врешь. — С вздохом заключила я. Кьярваль запросился на руку, выставив руки вверх, капризно надув губу, и я взяла его себе на талию, посадив на бок. — Знаешь, ты сегодня слишком прекрасно выглядишь, чтобы врать тебе. — Я усмехнулась, но даже язвить не стала. — Что ж, спасибо. — Все будто так же, как и было раньше. — Не за что. Это лишь мелочь, слова. Мое восхищение тобой так просто не выразить. — Медленным шагом я посеменила по берегу. Кьярваль привычно прислонился к моей груди и грел уши, а Хальфдан специально уменьшал шаг, чтобы я поспевала за ним. — Ты умеешь говорить красиво. Это всегда отличало тебя от старшего брата. — Я буквально почувствовала его негодование. Оно проявилось в незаметном слишком резком выдохе и излому в бровях. Хальфдан потер бусину на бороде. — А ты часто нас сравнивала? — Его колкий вопрос завел в тупик. Сравнивала, конечно. Щеки едва заметно покраснели, но я не выдала стыда более. — Естественно сравнивать людей. Все они разные, так что чем-то всегда отличаются. — С хмыком мой собеседник замолк. А ветер наоборот приносил все больше голосов. Лита — праздник летнего равноденствия, когда самый длинный день и самая короткая ночь. Дальше сутки будут убавляться. — Ма-а, — Кьяр ожил, скорее отдышался после долгого бега утенком, выпрямился у меня на руках и показал указательным пальцем вперед. На пирс, где люди уже радостно пели и смеялись, пуская по воде деревянные горящие шары. Босые девушки бегали по песку, играли в жмурки совсем юные, и важно вышагивали взрослые незамужние. У Литы было много традиций, люди «женили» огонь и воду, но так же этот праздник был символом плодородия, брака в целом. Сколько же свадеб сыграют в этот день? Я спустила сына на землю и взяла влажную руку в свою, он зацепился за два фаланга моих пальцев, и мы неспешно двинулись в разгар празднования. Будь сын старше — осыпал бы вопросами, но он только рассматривал зрелище, как играли и заигрывали пары, как носились малыши. Но к ним Кьяр подходить забоялся. Какая-то женщина сидела на коленях и водила совсем маленького ребенка по земле, кто-то колупался в земле с ложками и лопатками. Но сын затормозил и уткнулся головой в бедро. Я опустилась к нему на колени и погладила влажную от воды голову, провела по таким же мокрым щекам и поцеловала. Цена за наше отшельничество. — Не бойся людей, милый, не стоит волку бояться стала коз. — Стеснительный мальчик продолжал топтаться на месте, даже заглядываясь на детскую свору. Я оглянулась на рынок, что еще продолжал работать, на мужчин, бросающих шары на воду с разным успехом. Пара девочек-близняшек оторвалась от толпы и приблизились к нам. — У вас такое платье красное! — Лет пяти на вид, девочки были тонкими и худыми. Просто вытянутыми, но не изголодавшимися — волосы их были заплетены с лентами и цветами, а щеки раскрашены свеклой. — Я тоже такое хочу! — Бойко закончила за сестрой вторая девочка. Кьяр спрятал голову, а Хальфдан захохотал. — И ты непременно будешь его носить, когда вырастишь. Еще более красивое и украшенное ромашками. — Девочка зарделась, и взявшись за свою юбку, стала раскачиваться. — Можно мы вам дадим цветы, а вы нам платье? — Я неловко улыбнулась, даже не зная, как отвязаться от настойчивых барышень. — Тогда эти цветы должны быть волшебными. Что растут у входа в Ванахейм, у самой реки Ванаквисль. — Девочки встали рядом и я погладила одну из них за плечо, другой заправила волос. Совсем блондинистые, как у меня были в детстве. — Говорят, что они появились, когда Фрейя собирала цветы на поляне и заметила прекрасный белоснежный цветок с пышными лепестками. Она потянулась сорвать его, но укололась, так и не оторвав растение. На пальцах Фрейи сразу выступила кровь, что впиталась в бутон, и цветок стал алым, будто ее кровь. С тех пор эти цветы бессмертны, оберегаемые семой Фрейей. Близняшки хлопали голубыми глазами, едва не открывая рот. А я улыбнулась детской непосредственности. — А мама такого не рассказывала. — Потянула вторая девочка и оглянулась на сестру. — Ну всё, дети, идите, играйте. Попробуйте найти этот цветок с Кьярваьем, он часто бывает с своей матушкой в лесу, может и подскажет что. — Две сестры замотали головами и подхватив мальчика за руку, увели его на луг. Я встала и отряхнула колени от песка. — Только не уходите в лес, будьте на виду. — Я не знала весь Каттегат, хоть и выросла в нем. Лишь иногда проблескивали знакомые до боли черты лица. Потому другим женщинам я своего сына не доверяла. — Хорошо, — беззаботно отозвались дети почти что хором. Подбирая явно длинные для них юбки, девочки побежали ко всей толпе детей разных возрастов. Кажется, рассказывать узнанное. Но Кьяр попал в тихую компанию таких же малышей, как и он, и дети мирно копались в песке, порой доставая ракушки или морских тварей. — Детство — прекрасная пора. Помню каким хулиганистым был. — Я усмехнулась. Мужчина встал за моей спиной, так же как и я, контролируя разномастную свору. — О, я тоже. — Я подняла лицо к небу, вспоминая былые дни. Здесь было весело, взрослеть вместе с другими, лазать по деревьям и купаться тайком от родителей, боясь лишь того, что мама пойдет искать вечером. Мы играли в мяч, бегали по полям и лазали по деревьям, спасаясь от собак, которых специально злили. — Тогда нам стоит опасаться взросления Кьярваля. Настанет день и он перегонит нас обоих. — С вздохом я согласилась. Этот мальчик еще покажет своим родитям значение слова «проблемы». — Не хочу чувствовать себя старой, смотря на него. — Чем крепче сын стоит на ногах, тем дальше убегает от меня. Это радовало, но пугало намного больше. Он уже сейчас может более осознанно смотреть на меня и вздыхать. — Ты далеко не скоро постареешь, милая. — Я улыбнулась. По сравнению с ним, конечно. Я качнулась, пятки огнем грели от усталости. Еще и новыми сапогами натерла мозоли, зато скоро уже настанет сезон охоты и станет веселее. Бьерн вел тихий быт, не создавая воинов в походы. Каттегат пока не нуждался в золоте, и народ был доволен. Я еще долго могла не трогать меча. Но вот топор бы стоило. Несмотря на такое количество мужчин в доме, все оставляли рубку дров мне. Отчего-то это занятие дарило мне покой, сколько бы за спиной не было поленьев. Я давно оставила тренировки, но кулак от гарды еще не отнимала. Было страшно плыть по течению, ведь дальше легко мог оказаться водопад. — Я заметил, что ты потеряла зеленый амулет. — Я оглянулась на Хальфдана. Он протягивал мне ярко-зеленый диопсид, отполированный в идеальный круг. Вокруг камня была металическая лунка, к которой и крепился шнурок. — Да, потеряла. Это подарок? — Я аккуратно подцепила камень. Его энергетика была густой и тяжелой, но тем не менее приятной, будто оказался в тепло-холодной воде, на пару градусов ниже температуры тела. Создается ощущение, будто ты паришь в воздухе, но вокруг лишь вода, что вмиг кажется более чем вязкой. — Лита ведь праздник. Да и разве я не могу подарить тебе какой то камень просто так? Ты любишь трогать его, пока ничем не занята. — Я облизнула губы, пряча смущенный излом губ. Да, любила, но та тварь неожиданно оказалась сильной и приставучей. Я взяла диопсид в руки, минерал казался слишком светлым для ему подобных. Такой теплый, ведь уже нагрет ладонью Хальфдана. Веревка натянулась, не позволив мне так просто забрать подарок. Шнурок был обвязан вокруг длинных пальцев мужчины, и он не собирался сдаваться в попытках сблизиться. Хальфдан взял мою руку в свою, крепко переплетая пальцы. Я все еще не осмеливалась посмотреть на него, только рассматривала пейзажи, людей, проходящих мимо. Приглядывала за детьми неподалеку, что столпились вокруг чего-то и осторожно тыкали в него палочками, которому до этого рисовали на мокром песке. — Не нужно слов. — Только вырвалось из меня. Все кружилось в бешеном темпе вокруг, я отслеживала время лишь по взрослению Кьярваля и росту живота. Проносились дни и недели, но я словно застыла на месте. То, что должно было принести счастье и спокойствие, нервировало все больше. И я знала, что у отца те же ощущения. После стольких путешествий сложно осесть на одном месте и не скучать по непостоянству. Но по чему скучала я? По былым дням, которые хранят в себе стены нашей полу-землянки. Но прошлое застыло у порога, всякий раз напоминая о себе при каждом моем сне. Слишком часто мне снилась заброшенная церковь, ее ветхий забор и кресты. Целое кладбище крестов, но я знала, что нет здесь тел под землей. Но к концу второго триместра, когда летняя жара стала спадать, а сын уже уверенно бегал и пожирал ягоды с кустов, мне приснился еще один сон. Повторения провожаний на том пирсе. Как Харальд целует меня и разворачивается, уходит на драккар, не оглядываясь. Но сзади него стоит Гамалль, тот приставучий верующий воин с такими болезненными синяками на обоих глазах, гематомы казались бордовой краской. Но теперь я видела иного человека. Была ли это его тень или сам мужчина так изменился? На месте багровых синяков алела кровь, от глазниц почти ничего не осталось, но в углублениях ярко влажно блестели глазные яблоки. Он пронзительно смотрел на меня, пока Харальд подходил все ближе и ближе к нему. Мой муж положил ему на плечо руку и оглянулся на меня. Я скрывала дрожь, но ничего не могла поделать с катящимися слезами. Гаммаль пугал меня до ужаса и рези в животе, в самой душе. Не нужно было и игральных костей, чтобы понимать откуда близится угроза. Хотелось кричать от досады и страха. Я ощущала себя загнанной крысой. И я была ей. Эта жизнь стала напоминать ссылку, хоть так и не было в реальности, ведь я сама избрала такой путь. А сама ли? Я задумчиво сидела у берега, опустив ноги в воду. И считала показавшиеся звезды, пока не собьюсь. Небо было темным, почти черным, безоблачным, но угрожающим. Словно завтра дождь будет. Может так и случится. Мне нравилось предполагать, не обращаясь к костям. Рядом сидел Кьяр. Я рассказывала ему об Игграсиле, об Одине, что отдал ради мудрости глаз. Сын был еще слишком мал, чтобы действительно понять смысл мифов. Но ему нравилось прижиматься к моему чуть округлому животу, что выступил скорее из-за моей худобы, а не роста ребенка в нем. Чувствовать тепло и греться под моей кофтой. Слушать голос и осознавать, что он не один в этом мире. Что всегда есть тот, на кого можно положиться, кто поможет безо всякой платы. Сзади кто-то накрыл наши плечи одеялом. Даже не оборачиваясь, я могла понять, что это был отец. Улыбка прокралась на грустное лицо. Отец был и моей опорой. Только в отличии от детства, сейчас я понимала, что он не сможет спасти меня ото всего. Подходил срок, близился Лугеасад. Я рвала в руках тысячелистник, кидала белые мелкие цветочки в воду. Скоро близилась осень, но мое сердце становилось все беспокойнее. Отец уже завершил ремонт. Я мало смыслила в делах строительства, да и меня никто не подпускал к тяжелым вещам. Беременность проходила все тяжелее, я крайне мало ела и переносила слова все нетерпеливее. Хотелось одиночества и я успешно сбегала даже от родного сына в лес, в основном собирала травы, снимала дичь с силков и сети от рыбы. Охотиться сил не хватало, разговаривать с другими тоже. Хотя и мной были предприняты шаги сближения с местными жителями. Все же многих я знала еще ребенком, с которыми бегала по лугам. Руки пахли травой, терпкой и одновременно приятной. Ужасное время — поспевал урожай, значит скоро не останется времени, близился срок родов, и взор мой все чаще обращался на горизонт. С Вивой рядом спокойнее. Но с ней приплывет и Харальд. Отчего-то только мурашки вызывали эти мысли. — Замерзнешь ведь. — Я не изменилась в лице. Последнее время мне было холодно всегда. Кровь стала студеной, да и погода портится. — В жилах инеистых великанов лед. — Как обычно ответила я, ссылаясь на свое мифическое родство. Разумеется, едва ли мое человеческое сердце выдержит холода, что сравним с температурой в Йотунхейме. Но душа точно была там частой гостьей. Что каждую ночь расставалась с бренным телом и предавалась бездельным прогулкам. — Что вы тут делаете? — Отец сел рядом и заглянул под одеяло, рассматривая спящего внука, смореного сказкой о Козленке. Ему так понравилось описание молочной реки с кисельными берегами, что я повторяла эту сказку уже в третий раз за неделю. Просто нравились сами необычные, новые слова. Я продолжала петь Кьярвалю на русском, иногда французском. — Ждем Гуллу. На рынок ходили. — Флоки молчал, и я его понимала. Тоже бы была немного в непонимании, ведь на рынок ходят утром, чтобы успеть купить новое, свежее, а не поеденное мухами. А ныне, после кратковременно дождя, солнце было на юге, значит обеденное время. — А ты что тут? — Искал. Пришел с верфи, а вас дома нет. — Я понимающе замычала, значит Хальфдан сказал наводку. Наши с ним отношения медленно выпрямлялись, я не давала отцу повода думать, что пытаюсь дать сыну отчима. Да и вообще перед ним было стыдно. Просто какое-то смущение, но дело было даже не в Хальфдане. — Прости, что не предупредила. Возьмешь Кьярваля? — Мужчина кивнул мне и взял мальчика на руки. Тот даже не проснулся, только сонно сжимал ткань собственной одежды, будто держал кого-то. По щеке тонкой струйкой стекала слюна. Причмокивая губами, он продолжил сопеть и у деда на руках. — Ты дождешься Гуллы? — Я кивнула и не стала задерживать мужчин. Сыну уже пора было спать после плотного приема пищи. Мне тоже, но дело было более серьезное, нежели покупка свежего молока на рынке. Я продолжила разглядывать смурное небо, удивительно не красочное. Вскоре послышались широкие и торопливые шаги по деревянным доскам пирса, и я поняла — Гулла. Девушка выглядела обеспокоено. Она неровно дергалась на каждый порыв ветра и куталась в плащ, который натянула до глаз. Я поднялась и служанка сразу приникла вплотную ко мне и сунула в руку небольшую склянку. Колба умещалась в ладонь, но вмещалось в нее более чем достаточно. — Он что-то подозревает. — Я подняла брови в немой усмешке. Что за глупости? Я держала в руках самые обыкновенные пряности, которые добавляют в вино для более яркого вкуса, а Гулла реагировала будто на ядерное оружие. — С чего бы ему это делать? — Гулла постаралась красноречиво выразить всю степень обеспокоенности и серьезности дела в выпяченных глазах и убедительным взглядом. Но ее страха и почти что паники я не поняла. — Потому что эти специи не покупают просто так. — Я уже более настороженно куснула губу. Незыблемый факт, что отравлять лучше всего именно пряное вино, ведь вкус у него яркий и за ним легко спрячется горькость яда. — Почему мы делаем преступлением покупку пряностей для домашнего вина? — Я попыталась подумать насколько это подозрительно, но уже не смогла рассматривать это рационально. — Он сказал, что для вина есть много специй. И странно, что моей госпоже сразу понадобились самые сладкие. — С вздохом я признала, что это все же выглядело странно. — Кто это «он»? — Торговец. Ужасный человек, как и сын его. — Девушка потупила взгляд, сжав плечи. Я не стала допытываться, спрятала колбу в складке платья и двинулась к дому. Не терпелось уже замесить теста и спокойно придаться сну. Не было никакого коварного плана с специями, лишь яд, как средство защиты.