Часть 1

Пора бы уже начать пить таблетки от бессонницы, услужливо подброшенные удивительным в своём добром порыве Минхо. Блистер в лунном свете блестит почти что осуждающе. Феликс вздыхает громко и протяжно, выражая этим вздохом всю бренность своего существования, и переворачивается на другой бок, где нет окна и полной луны за ним, где нет упаковки таблеток, а только глухая тёмная стена, выкрашенная в блевотный болотный цвет. Во мраке, конечно, цвет не разобрать, но Феликс знает, что он блевотный и темнота эту стену не спасает. Сколько прошло с ритуала? Неделя? Две? А он так и не привык к тому, что человеческому живому организму нужно спать. Когда-то очень давно ему пришлось избавиться от этой привычки, чтобы спустя четыре сотни лет снова попробовать что такое «сон». Минхо говорит, что он сдохнет через пару дней, если не попробует сомкнуть глаза и заснуть. — Когда ты уже поймешь, что твоё бессмертие закончилось ровно в тот момент, когда ты произнёс «согласен»! — Минхо на него буквально кричит, срывая свой красивый голос, сердится, пузырится гневом, смотрит жёстко. Если бы Феликс его не знал, то, наверное, немного испугался, но он знает Ли Минхо, и понимает, что за агрессией стоит беспомощность и тревога за его — феликсову — жизнь. Феликс бы и рад заснуть, да не может. У него барьер на сон. Его глаза смыкались не более чем на минуту, чтобы выразить осуждение или прикрыть чувствительную оболочку от яркого солнца. Он боится, что как только закроет глаза на дольше, чем на минуту, то никогда не сможет их открыть — они склеятся и лишат его возможности познавать этот мир человеком. У Феликса нет больше бессмертия, и если он не откроет глаза — значит умер, а умирать так глупо не хочется. Когда-то, когда у него ещё были клыки, а человеческая кровь даровала ему жизненный ресурс, а не приступ дикой тошноты, он любил наблюдать за ночным городом, заглядывать в окна спящих людей, наслаждаться почти мёртвой тишиной, изредка прерываемой звуками драк пьянчуг, засидевшихся в баре до поздней ночи или сиреной скорой помощи. Человек же должен ночью спать. И это несправедливо. Феликс бы спал днём, но нельзя: адаптация, обследования (к его глубочайшему сожалению, Академия, наблюдающая за его перерождением, работает днём, а не ночью), Минхо — опять же. Без Минхо Феликс бы совсем свихнулся. В первый же день, когда по привычке хлебнул стакан крови и практически задохнулся от некогда приятного вкуса железа, которое сейчас взбурлило его желудок кислотами. Минхо настучал ему по голове, после того, как вытер от крови пол, самого Феликса, прочистил ему желудок, а потом приготовил еды. Какой-то обычный бульон — Феликс не вдавался в подробности, но выпил сразу несколько чашек, млея от внутренней дрожи от понятия «вкусной еды». Похоже на то, что он ел когда-то очень давно. — Ты заебал. Феликс дёргается и испуганно сжимается в комок. Когда-то он ничего не боялся — это его боялись, — а теперь пугается одной лишь усталой, даже не сердитой фразы. Но не голосом Минхо. — Ты в курсе, что у Минхо на фоне твоего упрямства тоже скоро разовьётся бессонница? Феликс чувствует, как прогибается матрас позади и сжимается сильнее, коленки подтягивая к груди. Нет, не страшно, скорее стыдно за будущие проблемы Минхо, которому, как обычному человеку, спать надо обязательно. Феликсу вот тоже надо, но не получается. Не получается закрыть чёртовы глаза дольше, чем на минуту. Словно внутри есть собственный секундомер, который отсчитывает время, и как только стрелка доходит до шестидесяти, то веки распахиваются сами, рождая в груди тревожный комок спрессованного воздуха. Это не упрямство — это отчаяние. Портить Минхо жизнь не входит в планы Феликса, потому Минхо несмотря на колючую оболочку очень добрый, заботливый и приятный. — Я могу переехать в стационар Академии, чтобы не напрягать его. — А можешь просто заснуть? — раздаётся раздражённое за спиной. — Взять и закрыть свои красивые глаза и заснуть? Самому же легче станет. — Откуда тебе знать? Ты же никогда не спал, в… — Феликс глотает не высказанное «в отличие от меня» как противную огромную капсулу, которую ему выдают каждый день в Академии. Тяжёлый вздох Чанбина ощущается кожей, под которой муравьями разбегаются мурашки — ещё одна особенность человека, к которой Феликс не скоро привыкнет. Чанбин — искусственный вампир, а не обращённый. Дитя опытов Академии. Тот, для которого сон, как и усталость, не более, чем миф. — Оттуда, что я дружу с людьми, и прекрасно знаю, что с ними бывает, когда они не спят больше недели. А ты не спишь уже полторы. Ресницы дрожат от краткого движения веками, решившими сомкнуться на мгновение. Феликс держит глаза открытыми. — Я дал слово Минхо, что не буду тебя бить. Но Феликс, честное слово, — Чанбин снова вздыхает — по-особенному тяжело и надрывно. — Чем дальше, тем сильнее я убеждаюсь в той мысли, что лишь удар заставит тебя заснуть. — А если я не проснусь? — получается необоснованно грубо. Феликс рывком поворачивается, сходу находя тёмные глаза с белым зрачком. — Я в курсе, что мой удар может быть летальным для людей, но с тобой я буду нежным, — скалится Чанбин. Взгляд соскальзывает к чужому кулаку, лежащему на кровати. Кулак красивый. Как и рука, как и сам Чанбин в принципе. И удар у него действительно крепкий — об этом в Академии говорят с неприкрытой гордостью — их взращённое из пробирки дитё сильнее всех обращённых вампиров вместе взятых. Будучи вампиром, Феликс даже с ним когда-то участвовал в спарринге. Чанбин тогда проиграл, но Феликс был уверен, что тот поддался специально. Чанбин не признавал этот факт до сих пор. — Просто поспи, Феликс. Пожалуйста, — тихо просьба без угроз и злости в голосе. Вампиры не могут устать, но Чанбин выглядит уставшим — замученным, нервным, обеспокоенным. Почему все думают, что это так просто? Взять и заснуть. Особенно, когда голова полна разных, не самых приятных мыслей. Когда трясёшься от каждого шороха и предполагаемой смертельной опасности. Когда считать разных видов существ становится противно до тошноты. Когда просто боишься закрыть глаза и не открыть их. Откуда вообще у Феликса этот страх? Он не первый перерождённый, но первый с такой фобией сна. Ужасный недостаток человека — спать. Сон делает слабым, ты теряешь контроль и становишься беззащитным и неустойчивым к угрозам извне. И пусть здесь, в кампусе Академии, безопасно и надёжно, но Феликсу всё равно сложно отпустить этот выработанный сотнями лет механизм защиты. Желание поспорить и закатить истерику тонет в разлившемся бензиновом пятне испуга, когда Чанбин, не дождавшись ответа, поднимается. — Нет, останься! — Феликс хватается за его холодное запястье и тянет назад. Чанбин поддаётся удивительно легко для того, кто самый сильный среди вампиров, и тем более среди людей. — Хорошо, я попробую, но… — воздух спресованным кубиком царапает горло. Феликс почти хрипит и в глаза Чанбину не смотрит. — Пообещай, что будешь тут, когда я проснусь. — Феликс, у меня занятия с утра. А если ты проспишь с пару суток? — осторожно отвечает Чанбин. — Пообещай! — яростно кричит Феликс, не беспокоясь о том, что разбудит Минхо. Тот скорее всего и так не спит. Он впивается пальцами в чужую, спасительно прохладную ладонь. Такую бы к щекам приложить, чтобы не пылали. — Хорошо, — обречённо выдыхает Чанбин, видимо решив, что на занятиях и без него как-нибудь обойдутся, пусть он и преподаватель. У Чанбина холодная не только рука — он сам весь холодный, почти ледяной, но горячему от бурлящей в нём настоящей живой крови Феликсу это то, что нужно. Он без стеснения обнимает Чанбина, укладывая на его плечо голову и закрывает глаза. Но не надолго. Внутренние часы чётко отсчитывают шестьдесят секунд, и на последней секунде сердце боязливо сжимается. Феликс распахивает глаза, но тут же захлопывает вновь, стоит чужой ладони прижаться к его лицу. — Спи, — недовольно ворчит Чанбин, всё это время неотрывно за ним наблюдающий. Чтобы не вцепиться в чужую ладонь, Феликс крепко впивается пальцами в чужой бок. Дышать невообразимо сложно — воздух колется изнутри, выворачивает от паники, на лбу выступает пот. Ладонь приятно холодит горячие веки, успокаивает, дарует незнакомый ранее покой. Феликс выдыхает, стараясь как-то повлиять на ритм сердца. Как вообще люди живут с этой штукой? Совершенно не слушается. Сон, как и сопутствующие вместе с ним облегчением, не приходит, хотя глаза закрыты дольше минуты. Когда Феликс готов сдаться — наверное, сон — это не его способ восстанавливать силы, Чанбин вдруг негромко начинает рассказывать о прошедшем дне, словно они друзья и это обычный их разговор за чашкой чая (и крови в случае Чанбина). Затаившись, Феликс вслушивается в рассказ. Приятная особенность вампирской кожи — она не нагревается, чужая ладонь всё ещё прохладная достаточно, чтобы снимать жар его век. У Чанбина голос необычайно мягкий и на контрасте с холодной ладонью — тёплый и убаюкивающий. Феликс засыпает, когда просыпается город. когда улицы наполняются шумной суетой, а птицы трезвонят под окном, которое в спешке закроет заглянувший в комнату Минхо. Чанбин останется с Феликсом до самого его пробуждения, как и обещал. А Феликс проснётся через сутки и больше не будет бояться закрывать глаза.