Guai chi la tocca.

Theatre of Tragedy — Venus Sirenia — The path to decay To/Die/For — Lacrimarium       Густая поволока тьмы, сокрытая за прищуром змеиных глаз, очерчивающих мир в сером гнозисе боли и вечного равнодушия к ней же. Потерянный во льдах, опрокинутый наземь словно орел, недоразвитый в поперечном сечении костей пестрых крыльев, неудачно спикировавший с одноименных гор Канады, названных так же, как запомнившийся слякотью и ревом отвратительных и зубастых монстров. Душа мужчины не тает, сколько бы скверны он не очистил, сколько бы шрамов и испарин не заполнило его тело, — грязь заполняла пространство все больше и больше, заставляя забывать звук собственного дыхания, словно тщедушно обреченный безвольно не в силах найти пристанище и умирающий хуже полевой куропатки, ввалившейся в журавлиное болото.       Журавли... особенный символ душевного покоя, бессмертия души в награду за спасение себя и ближних, бесконечность нежности и умение сохранить теплоту сердца даже в жестоком челобитье. Но Яну никогда не было известно помилование, милосердие — успокоение для проигравших, кусок хлеба для слабых и пропитание для кошмара, что в следующий раз придет еще более отожравшимся и сломит тебя в разы более мерзко и уничижительно. Именно поэтому на плече мужчины набито знамение спешающего на юг журавля, отбившегося от своего клина, — своеобразная насмешка и возможность вспомнить, что он имеет сердце, а не пустую клетку, в которую забивает на все новые гвозди кого-то, что-то еще. Ян не может ответить даже на один вопрос: чувствует ли он что-то, знает ли он что-то, верит ли, ждет ли, ожидает? Все — пустой звук в сотрясающем режиме бесполезного скитания. Мужчина уделяет каждой детали внимание, заполняет пустоту вокруг себя опознавателями возможности выбраться из этих катакомб, прорытых внутри его души, чтобы хоть чем-то отличаться от мертвеца. В нем нет бессилия, свойственного Лэйн, этой странной стервозно пассивной и не от мира сего девушке, приметившей его недавно, в нем нет рвения выжить или же отыскать причины, как в навсегда оставившем свой след Дмитрии. В нем нет определенности, нет ни чувств, ни их отсутствия. Постоянная половинчатость, узорчатость смерти и запах крови, застывший в разбитых сосудах, как молоко отвергнувшей матери.       Мужчина в незаметном для себя движении поправляет локоны волос, вобравших в себя кобальт упавших небес и пулевой ритм черной металлургии, осматривая вокруг близость зараженных. Пока отряд передыхает в заброшенной станции метро, Ян никогда не выбирает схожую участь с кем-либо еще, привыкнув отстраняться и действовать в одиночку под покровом плаща и ночных объятий луны. Охотник может охранять чужой сон, позабыв о возможности собственного, может настигнуть чужую душу и покрутить ее в своих забинтованных и бесчувственных от травм и болевого шока руках, не давая ни намека на человеческое отношение. Его цели — пыль даже для него, бескрайняя жестокость к тем, кто когда-то считался людьми, но теперь порождает лишь боль, разруху и мучения. Первое обозначенное ему осознание пришло вместе с хлесткими поручениями отца на выдержку: сначала содержать репутацию семьи, потом соответствовать требованиям хорошего мальчика и ангельского послушания во имя христианской добродетели, если в мире не осталось бы ни единого хорошего человека и выживание среди них стало бы единственным возможным, в нем должны были взыграть терпение, желание умереть за ближнего и тотальное принятие своей участи мученика. Ян щупает свое плечо, чтобы надавить на свежие раны и отвлечься от вечной вины за свое существование, отраженное в садистком пристрастии желания контролировать всех и вся, держать узды всегда на себе, но не давать приблизиться и на шаг. В отличие от Дмитрия, что желает быть опорой и надеждой, всегда одинаково твердой, оттого и черствой, желает обрести контроль в общине с другими, Ян хочет иметь контроль в своей жизни, он желает стать наточенным клинком, невозможным в пробитии и острым в руках того, кому это понадобится. Кому? Мужчина никогда не имел искренних привязанностей, оставляя других на шаг позади себя в осознании дефектности и сломленности внутреннего «я».       Именно это он и разглядел в кровопийце отряда, отчужденно скитающейся по укромным местам, всегда затопленной, но никогда не вырытой. Ян ничего не отметил, ни единого обособления или приметы нового отношения к ней, лишь отвращенно почувствовал напоминание и к себе. Жестокость, сочетаемая со стремлением познать других, вскрытые раны с накладываемыми швами нежности огрубевших пальцев. Плутовская личина ограничивать себя, покрывать в темные одежды и по-монашески раздирать чужую плоть в атаках, как заведенная марионетка в такой же театральной маске, как откормленное и зарубленное в страхе животное. Чувства мужчины подобны стенам, обрамленных в стекающей крови, но защищающим от бурь и снегопадов. Белесая фарфоровая кожа, хранящая в себе металлические торчащие штыри, вскрывающие кожу синяками от вечных кошмаров и преследующих снов о жизни в вечном страхе, оставленном за кулисами Апокалипсиса, но так и не возможном переступить.       Брюнет, как угольно выточенный жемчуг, запачканный в скверне, снова теряет себя, вычищая от зараженных периметр около временного убежища. Точные удары с кинжалом, заточенным его собственными страданиями и болью, с придыханием наточенный как оторванная аорта. Ян не дрожит, как бы не окунулся в органическое месиво, не содрогается, когда мертвая масса все еще отмирает от содрогания мышц, которые мозг при смерти наконец-то отпускает от контроля. Порой ему доставляет удовольствие бессмысленное насилие, но он никогда не мог найти того, с кем бы он поравнялся в едином смысле и смог утолить вечную жажду опустошенности и накормить внутреннего ангела, созданного отцом, но так удачно превратившегося в перегнившую массу отчаяния и желания контролировать чужие чувства. Если ты не можешь быть любимым, ты должен внушать страх. Если ты не можешь быть чистым, ты должен окунуться в кровавую реку и выпить горечь до дна. Постепенно весь смысл насилия покинул Яна, и его "благородные" порывы зачисток поредели еще сильнее. Будучи человеком, ненавидящим пустые страдания и неравное положение, охотник никогда не трогал чужие чувства и жизни, находясь в пустом месте между своей идентичностью и чужой, но желание сблизиться изрядно точило его внутренности. Желание сблизиться и обладать истинным смыслом. Будучи потерянным в реальности, в жизни, в которой не было никакого символизма, не было никаких возвышенностей и скрытых высших эмоций, мужчина знал, что будет являться второстепенным персонажем, прячущимся за задворками и потайными ходами. Его сердце не требовалось решать, но его участь оказалась в вечном плавании оторванного органа по морским волнам, без возможности прибиться или утонуть.       Мужчина вымученно затянулся сигаретой, погружая рассудок в приятную туманность и пену, размыливая свое очертание еще больше. Глаза охотника прикрыты, как затонувший корабль, покрываемый рифовыми кораллами, обитаемая жизнь на останках цивилизации, руки сжаты, несмотря на негу небытия.       Его плечо вздрогнуло под давлением чужой руки, как простреленная часть тела. Ян безэмоционально оборачивается, натягивая на себя новую маску хитрой проницательности и нацеленности на собеседника, но замечает, что это ниоткуда взявшаяся Лэйн.       — Что ты делаешь здесь в такое время, грустная? — Спрашивает мужчина, ставя заведомо ее в глупое положение, чтобы побыстрее отвязаться от странного ощущения, что она что-то поняла о нем, и нацеливается на прозвище в виде ее частой эмоции.       Лэйн не пыщит безучастием и исследует его накидку, покрытую обилием биологических жидкостей зараженных.       — Я просто хочу побыстрее сбежать от всего... этого. И этих. А ты? — девушка пожимает плечами и сдергивает с него забытый снять капюшон, чтобы приглядеться к потному от интенсивности и тяжести такого удела лбу.       — Как знаешь, я занимаюсь абсолютно тем же самым, — усмехается он, и игнорирует ее абсолютно привычное нарушение границ, кому как не ему знать о ее странностях и непринятии всех человечьих норм, — для меня отродья даже ближе чем люди. С ними я открываю бессердечную сторону, и это не так сложно, как притворяться.       Девушка заинтересованно вспыхивает, понимая, что сейчас может пробить обыденное погружение в кокон, она может насытиться и откусить от него лакомый кусочек уязвимости. Находить себя в ком-то — явно не про Лэйн, но наблюдать за ним заставляет ее чувствовать, за этим потерявшим шерсть волчонком, не знающим кто же он больше — пес или волк, но вечно оставляющий в округе перья. Криптографка расшифровывает глупейший и всегда одинаковый, неважно в страдании или же счастье, мир, но все эти шифры и таинства преглупо надоели ей. Она разочарована, она опустошена, она поняла, что и в тайнах нет огромного значения, а если и есть, это никогда не коснется ее саму напрямую.       — Ты похож на Пьеро, с этими же впавшими от меланхолии, но четкими и зализывающими душу глазами, а еще ты явно такой же странный и непонятный... Но ты не похож на загадку, ты просто безумец. — Лэйн делает короткую паузу, рассматривая собирающиеся в кучу облака и отмечает, что чувствует себя абсолютно так же. Что-то в ней движется, плывет и так же падает. — Я понимаю о чем ты говоришь, с людьми ужасно сложно. Я не люблю разговаривать, не люблю что-то делать, хотя для жизни характерно движение и прогресс, но у меня.. всегда присутствовало отторжение к этому. Я даже не знаю, что в тебе вижу, может вообще ничего, потому мне и хочется сейчас хоть что-то произносить.       Ян дергается от холода в районе шеи, и понимает, что ему холодно от Лэйн. Холодно от того, что он абсолютно разделяет. Этот холод не зимняя стужа, это промерзлые окоченевшие руки, резко опущенные под теплую струю воды. Он касается ее руки, разглядывая слегка червоточащий шрам, задранный из-под ее платья с рукавами, и его руки начинают дрожать в боли от близости. «Так и ощущаешься вся ты, к тебе невозможна стойкость, против тебя нет противоядия. Ты разъедаешь, пленишь и иссушаешь, подобно жажде, после которой нельзя забыть, нельзя не искать», — думает про себя Ян, противно ежась от покалывания в районе живота. Его отношение к ней настолько же размыто, как и его рассудок. Несуществующие границы и опавшая листва.       «Ты такой же, как и твои руки, ты даже не чувствуешь дрожи, прогибающей твои пальцы, и смотришь сквозь, констатируя этот факт гораздо позже», — в унисон его запустелым мыслям звучит в сердце девушки.       — Я хочу, чтобы мы немного посидели около воды, там красиво, немного томно, но ты же специально ищешь любой повод столкнуться с чем-то необычным, да? Даже не надела поверх платья хоть что-то, желая заморозить тело так же, как и душу. — Отзывается охотник, сбрасывая с себя черную накидку и одевая поверх женщины. — Тебе идет, знаешь ли, даже более кровожадно чем я смотришься, — Ян немного улыбается, но его эмоции всегда смотрятся более серьезно чем есть из-за густоты темных бровей и скоб, что сдерживают подвижность лицевых мышц.       Лэйн хмурится, с интересом рассматривая его взгляд, отражающий собственный немного забавный вид, и резко ныряет за его спину, нащупывая в кармане под водолазкой кинжал, видимо, изучив предварительно выбивание контура фигуры парня. Она знает, что у него хорошая реакция и высокая скорость, значит, это движение он ей позволил, но следующее даже Ян не мог предугадать. Вероятно предполагая, что та хочет посмотреть оружие, он пропустил момент, когда она приложила оружие к его животу, а именно к почечной вене, легким касанием очерчивая ее острием. Лэйн удовлетворенно вздохнула.       — Охотничек, если бы я тебя вспорола как мешок с ценными камнями, ты бы почувствовал удовольствие или страх? Конечно, лишь играясь, — Лэйн сжала второй рукой его близко находившееся запястье, немного опуская руку в бинты, и невинно моргнула глазами, чтобы навести чувство дереализации.       — Удовольствие, — с непритворным интересом выдохнул Ян, освобождаясь от ее хватки, но оставляя оружие на ее поручение. — Тебе свойственна жестокость так же, как и мне, но ты любишь использовать ее в своих целях и если чувствуешь что-то, то хочешь присвоить это себе самыми остервенелыми способами. Ну что за женщина... — Мужчина улыбается и кидается к ней в потасовочную схватку, специально оставляя оружие как возможность обороняться, как козырь в рукаве. Ян не использует ноги или же преимущество роста, лишь искусные и быстрые руки, как клюв ворона, точечно попадающего в слабости жертвы. Он получает несколько всполыхов солнечного жара внутри кожи, пока Лэйн пытается увеличить между ними расстояние, и багровые следы попадают на лицо девушки, заставляя ее удивленно вздрогнуть. Она останавливается, а вместе с ней мужчина припадает руками к шее женщины, и сдавленно очерчивает пальцами взбухшие вены. Власть и контроль распаляют его чувства, и грудь взламывается в непривычном ощущении жизни под его руками. Ян смотрит на лицо Лэйн, и убирает одну руку к лицу, оглаживая ее щеку, в тот же миг сжимая хрупкое дыхание сильнее.       Его глаза наполнены непролитыми слезами, ее — невысказанными и не нанесенными ранами, его дыхание полнит многовековой залежавшейся и испортившейся грустью, выношенной еще в утробе вечно раскаивающейся перед мертвым богом матери. Ян мечется и испытывает свое сердце приливающей волной крови, которой и является эта протертая сталью и огнивом бестия.       — Ты не знаешь чего хочешь и чем желаешь повелевать, ты заключена в себе как отшельник, и только с отшельниками ищешь битвы, что откроет тебе глаза хотя бы на саму себя.       Ян опускает глаза и проваливается в толще своих аллюзий, тяжесть водопадов и землетрясений трещит в его маленьком и ничтожном теле в огромной и праведной Вселенной, способный лишь бороться, никогда не близкий никому, кроме смерти и ее поцелуям. Лэйн — олицетворение смерти, погибели, столь желанной и правильной, но такой же бессмысленной и навсегда стирающей хоть какой-то след. Сколькими бы битвами он ни пытался откупиться, сколько бы сражений ни внес на свою душу, смерть заберет все, ему не купить спокойную смерть без исчезновения без следа.       Ян приходит в себя в своей койке, видимо, добредши в полубреду. Диссоциация и резкие исчезновения даже из своей жизни — многолетние спутники парня, тени, что следуют по пятам и крики убитых демонов, так и не приговоривших его жизнь хоть к какой-то пользе. Вечная тревога, похолодание по всем прогнозам и обездоленность нищеты... Родная мать сходящая с ума верующая, лишенная крыльев, но еще более праведная, чем сотворения ангельские, видимо, ее рассудок не выдержал ее отдаленности от человека и она окончательно потеряла себя как личность. Отец же — полная противоположность и ее мучитель, личный искуситель, возводящий религию в инструмент и возможность наводить, прессовать и менять соединения плоти под свою управленческую погоню террора. Ян вступил в отряд, чтобы навсегда закрыть глаза, навсегда забыть о паранойе, вечном суде над ним, но и.. чтобы оправдать свое неправильное и сломанное существование помощью и заботой, которой он сам-то не представляет как отдать, не сломав и не раскрушив. Потерянные надежды, невозможность наслаждаться жизнью и находить себя в каких-то занятиях и приурочить себя, и снова паранойя, паранойя, паранойя. Вечный суд без возможности освободиться, без возможности понять, ждет ли его ад или рай, когда одна целая жизнь — целые круги по несколько поворотов и проезжих частей прямиком в Преисподнюю.       Ян вновь закрывает глаза. Преданный, отверженный, вспоротое сердце, всегда силящееся биться дальше. Пустотное тепло. Застывшая кровь, свернувшееся сознание. И минутная свобода.