Часть 1

Добрый дядя Фрейд утверждал, что все идет из детства, от отца и матери. Есения, еще студентка, тогда всерьёз задумалась — а так ли это? Решила разбирать себя и папу, мать она почти не помнила. Тревожить былые раны не хотелось, а делать новые порезы на едва заживших рубцах отцовской души, казалось пыткой. И так, Андрей Стеклов — человек серьёзный, волевой, но все же добрый в кругу близких людей. По крайней мере ее он не бил ремнем, прости Господи, из тетради листки не вырывал, ежели задание неправильно сделанное. Детство вообще было более менее спокойной порой для Есени. Отец старался сделать его таковым и, быть может, бунтующая Стеклова-младшая была безмерно благодарна за это. Да, он слишком гиперопекал ее, вот прям душил иной раз. Еще студенткой она знала, что для нее в Питере греют местечко. Однако нельзя сказать, что делал он это со зла. Андрей Стеклов боялся, безмерно, до дрожи нутра. Не хотелось ему, чтобы чадо любимое, единственное светлое в его посеревшей жизни — кануло в тьму и было найдено убитым. Когда такие мысли были, Стеклов-старший напивался вдрызг и засыпал в неуютной последние года постели. Ему снились отрывки, ему снилась Она и Есеня. Снилась кровь и могила… Могилы. Ее и Есени. Он просыпался в холодном поту, с ужасным похмельем и тошнотой. Дочка делала вид, что ничего не понимала, якобы на отравление списывала. В общем, не от отца это было. Есеня грешным делом подумала о матери, о недополученном внимании с женской стороны семейства. Был же только папа и редкие родственники по праздникам, друзья папы, дети этих друзей. Тогда бы она прилипла к какой-то следачке, видя в ней родительскую фигуру и пример подражания. Так какого хера, спрашивается, прилипла банным листом к Родиону, блять, Викторовичу, черт подери, Меглину? Добрый дядя Фрейд об этом ничего не говорил, ну или говорил, только Стеклова позабыла. Если бы у нее действительно были проблемы с отцом, то меглинова фигура должна была восполнить сей пробел. Она сама не должна была бы думать о нем, как о чем-то более ином, нежели чем начальнике-наставнике. Вообще истории преподаватель/обучающийся всегда вызывали в ней… Странное отторжение, а после истории с Цветковым, где фигурировал еще один, тот очкастый, — бить хотелось таких вот. Потому Стеклова пялилась в записи и думала, думала, думала. Потом она попала временно в психушку и тут, смеха ради, можно назвать ее суперзвездой. Пушто покажите хоть одного рокера, певца, писателя или художника не бывавших там или не связанных с сим местом. Опыт своеобразный, а после боя едой волосы пахли отвратительно. Затем еще и папа приехал, Есене взвыть хотелось по-настоящему. Она и выла, кстати. Тихонько, калачиком свернувшись на скрипучей койке и снова думала, думала, думала. Ночью было не лучше. Даже хуже наверное. Она, подумать только, лежала и, как бы сказал Женечка, дрочила на Меглина. Меглина блять! На Меглина, который состоит из алкашки, лекарств, курева, сарказма и шизоидности. Меглина, который голыми руками убить может. Меглина от которого разит хуже, чем от какого-то сторожа дяди Толи. Меглина у которого одежда помятая, пахнущая дешевым порошком и бренностью лет. Меглина у которого рожа бывает опухшая не из-за очередной драки с гопотой местной. На Меглина, который сам по себе олицетворение постепенного разложения личности на атомы, что погрязнут где-то в темноте собственного сознания, оставив оболочку с открытыми глазами. Оболочку, которая будет ссать под себя, послушно кушать кашку и пить во время таблеточки. Именно он, это вот чучело, разожгло ее чресла. Это чучело косматое полыхать заставило, да так, что рука сама опустилась. И Есеня, к стыду своему, что будет в будущем, получила удовольствие. Ей чудились руки, грубые, пропитанные кровью. Ее кожа ощущала губы, потрескавшиеся и сухие. И даже мурашки бежали от фантомной колючей бороды. И мокро было, оголенный нерв внизу был, и сама она этим нервом была. Разгоряченная и жаждущая. А Меглина не было. Ну не было его, когда так нужно было. Зато пальцы были, психушка была, старая кровать и стена, где краска кусками отваливалась… Добрый дядя Фрейд утверждал, что чем больше человек снаружи безупречен, то внутри у него, скорее всего, куда больше тьмы. Есения с этим утверждением опять же, не то чтобы была согласна. Человек, по ее мнению, мог быть безупречен, что внутри, что снаружи. Просто грань этой самой безупречности — своя. Но так было до того, как она встретила Женю Осмысловского. И вот внешне весь такой холеный, ухоженный, красивый, девчонок взглядом цепляет… А внутри непростой тьма тьмущая — пустота черная. В будущем Есеня намекнет ему, что кроме члена в нем выдающегося — ни-ху-я. И дядя Фрейд, верно улыбнулся бы загадочно. Скрылся в завитках дыма сигареты. Ведь сигара — просто сигара. Меглин же не был безупречен, а с тьмой дела неясные. Меглин. Он… Он просто был. Огонь ее чресел, владелец влажных фантазий — жил в какой-то халупе, что являлась не пойми чем, но похоже заводом. Отопление зимой ни к черту, кухонный недо-гарнитур будто с помойки. Ну, какая-то семейка решила делать ремонт и выбросила "ненужное". Кровать вроде новая, большая. Матрас продавлен с его стороны. Постельное белье явно несвежее. Холостяцкая берлога не иначе, для Стекловой тут, кажется, нет места. Она слишком выделяется на фоне беспорядка и бочки в которой по вечерам горит пламя. Есеня слишком чистая, ухоженная. У нее аккуратные ноготки, маникюрчик. Едва заметный макияж и хорошая одежда, пахнущая дорогими духами и стиральным порошком. Есене нет места в этом месте. Для Есени не найдётся места в чужой груди.