Часть 3

Все пошло по одному месту, стоило им глазами пересечься. Хотя, справедливости ради, до этого были маньяки, больничка Бергича. Белье, пахнущее хлоркой и краска в трещинах под пальцами. Добрый дядюшка Фрейд обмолвился как-то: люди выбирают друг друга неслучайно. Происходит сие действо подсознательно. И тут уже стажерка Стеклова головушку поломала. Вспоминала, сидела, да пальчиками холеными, наманикюренными нюдом, рыла чертоги памяти своей. Ноготки ломала, грязь под остатки-обрубки загоняла все глубже-глубже-глубже. До боли, до тех пор, пока пластина не отходила. И падали нюдовые ноготки в земли памятных чертогов, да там и оставались. Навсегда зарытые, позабытые, поломанные. Она идет перед ним, а Меглин, будто Данте следует за своей Беатриче. И для себя следак такую мерзотную мысль понял: готов идти. Куда угодно. Лишь бы свет ее не исчезал, не переставал греть, показывая, что мир не отверг его. Что он не монстр из сказок, не серый волк за бока кусающий. Есения лучится счастьем, оборачивается, улыбкой на секундочку ослепив. Смотрит-смотрит-смотрит. Высоко ты взлетел Родион. Не боишься Икаром стать? Дядюшка Фрейд чиркает спичкой, прикуривая. А будешь ли ты счастлив? Или она тебе кого-то напоминает? Скажи, я ведь врач, помогу. Меглин головой тряхнул, моргнул, Стеклова уже отошла на несколько шагов, зачитывая отрывки из книги. Фрейд же расползается все в том же дыме чужой сигаретки, неизвестно откуда появившейся в железном портсигарчике, седой головой качает. Меглин прибавил шаг, обогнал. В затылке заныло: повернись. Посмотри. Проверь. Идет ли. Идет ли твоя Эвридика за тобой? Скользит ли ее условная тень шаг в шаг. Слышишь ли ты ее голос или чудиться тебе это? Вдруг Аид играет злую шутку с тобой, как и болезнь твоя подсылая Веру-Олю во сны и реальность? Орфеем Родион не стал. Достал ключ, поднялся к двери. Есеня остановилась, зачарованная-заинтригованная-влюбленная. Могла ли она так смотреть на него? Разве Меглин — Ящик, что был открыт Пандорой? Гвиневра ли она, чтобы любить вот так? Вдох.       Выдох. Вдох.       Выдох. — Мне нет полтинника, всего сорок четыре. Сказав, мужчина отхлебывает вина. Есения улыбнулась не сразу, потупила на бокал и Дионисово пойло в нем. Внутри же кишки скрутились в узел, в желудке рой бабочек-пчел-муравьев-червей. В кожу комары хоботки вонзают, мурашками заставляя покрыться. — Клишированно конечно, но это лучший подарок на день рождения, знаешь? — спокойно, неожиданно для себя, говорит стажерка. Бокал покрутив в пальцах, поднимает взор. — После разойдемся? — Как в море корабли? — кепку свою он снял, небрежно кинул на стол. В море ли, вздыхает дядюшка Фрейд. Родион, ты беззащитен сейчас. Горько тебе будет скоро-скоро, когда Смерть с открытыми глазами будет сидеть рядом и смотреть в твои же пустые глаза. Поздно, поздно ты полюбил. Не выздоровеешь. Она встает и ей-богу, перед ним Валькирия. Правда меча не хватает, но он, думает следак, тяжеловат для ее тоненьких рук. Косточки сломаются, сухожилия порвутся в попытке поднять. А еще меч рановат, ей бы с ножом управляться научится нужно. Ну это так, для начала так сказать. С палкой-то наверное умеет, крапиву наверняка ею пиздила. Не зря говорил Стеклов-старший. Упрямая как мальчишка. Меглин допил, бокал швырнул за спину. Вздрогнула названная им Валькирия, глядя на осколки. Зачем? На пресловутое счастье. По мимике понял немой вопрос, плечами пожал и тоже поднялся. Опять глаза в глаза. — В овощ скоро деградну. — Родион спокоен до нельзя. Давно ведь смирение пришло, еще в годы младые. Когда запах крови опьянил, и зверь просился наружу все чаще. Еще тогда, когда в камере сидел и смотрел в стену, осознал, понял, принял. Ненавидел ли он себя? Не помнил мужчина об этом. Ненависть странная вещь так-то, появляется, то исчезает. Он презирал того, кто в дом ворвался и лишил его всего: семьи, дома, безопасности. А потом все. Не было такого, чтоб скреблось и рвало. Конечно же у Есени лицо поменялось. Омрачилось непонятно. Печаль? Сожаление? Бессилие? Не в ее силах что-то изменить. Она ни Бог, ни маг, ни врач. Стеклова просто стажерка. Просто дочка того, чью жену он убил, ибо первый зассал. Есеня просто была. Здесь и сейчас. Перед ним. Его не святая Беатриче. И она бессильна перед грехом похоти. Перед грехами уныния и гнева. В ее крови убивать. В ее крови чувствовать. На руки его смотрит. Ногти под мясо. Кровь засохшую выковыривать не надо. И об этих руках и пальцах мечтала она, задыхаясь от тех картин в воображении. Юность такая юность. — Завтра крысой станешь, да? — лисьими глазками сверкнула. Обошла столик и вдруг, со всей силы, ткнула в меглинову грудь. Проткнуть хотела, до сердца физически добраться. — Это будет нескоро. Завтра. Утром, как продерешь глаза. А сейчас ты мой. Говорит тоном, словно так было испокон веков. Вселенная схлопнулась, разъебала временные линии и сводила их каждый раз надеясь, что хоть где-то повезет. В теорию о различных мирах Родион не верил. Вряд ли вообще верил хоть во что-то. — Не боишься, если папка узнает? — у него задули пальцы и ничего лучше не придумав, он их кончиками коснулся ее запястий и повел вверх. У девушки кожа раз в тысячу нежнее шелка стала, приятно кольнуло внизу. — Не боишься, что меня нахер ебнет, прям пулей в лоб, а тебя за Женьку выдаст, м? Думаешь не выдаст? У него папаня шишка важная. А еще он вьется рядом с тобой… Ах, какая пара. Наклоняется, держа ее за плечи. Одновременно столкнулись, чуть ли не зубами вгрызались. Есеня целовала его, как могла. Как не целовала сраного Женьку! Она клеймила его, показывая той мерзости в его мозгу: он мой! Мой, сука! Не доберешься сегодня, ни завтра! Мой! И оно рычало так, что Меглину на миг сделалось больно. Он мял ткань брендового платья, подхватывая под бедра ее, временную бессильную спасительницу. Монашество свое отринул блять, потащил к кровати знакомой-родной. В шутку или нет, застеленной идеально. Не приводить же стажерку в свинарник, верно? И уже насрать на все и вся. На Андрея, на болезнь, на Бергича, на свою судьбу. На все при все. Пусть весь мир катится в ебеня, если хоть что-то прервет их. Меглин и Есеня не боятся, первый ножом зарежет, вторая карандашом заколет. Дядюшка Фрейд, как-то сказал… Впрочем, добрый дядя Фрейд тоже пускай идет к черту.