Часть 1

Дорогой Сашенька! Простите, бога ради, что я так запросто, ведь Вы всегда были со мной так безупречно уважительны, даже галантны, и всегда звали меня по имени-отчеству. А мне, признаться, иногда так хотелось, чтобы Вы назвали меня просто Ксенией, хоть раз. Мы ведь так давно знакомы! Боже-боже, кажется, все это было в прошлой, такой далекой жизни, а может, и вовсе не с нами. Вы ведь не рассердитесь на меня, Сашенька, правда? Я так скучаю… Я часто вспоминаю, как Вы приходили писать мой портрет, а Таиров страшно кричал и ругался, что я срываю ему репетиции. Боже-боже! Москва… Театр… Я уже почти ничего не помню: ни ролей, ни спектаклей. Все забыла! Я помню только Вас и Ваши картины. Вы всегда умели меня подбодрить и утешить, когда я прибегала в слезах после разноса, который часто устраивал Таиров на репетициях. А Вы рассказывали какой-нибудь забавный случай или шутку с совершенно серьезным лицом, и это было так уморительно смешно, что невозможно было удержаться. Я хохотала, как сумасшедшая, и слезы сами собой высыхали, а Вы только смотрели на меня и улыбались. Но глаза Ваши почему-то всегда оставались печальны. А может, мне это только казалось. Мне так не хватает Вашей улыбки, Сашенька, если б Вы только знали. Вы всегда дарили мне ощущение праздника, всегда пробуждали во мне чувство радости жизни, желание жить. А помните, как до войны мы гуляли по набережной в Москве, втроем: Вы, Петр Петрович и я. Был такой чудесный солнечный день, цвела сирень, и Вы наломали для меня огромный букет, а Петя ужасно нервничал и боялся, что нас всех заберут в милицию. Он все озирался по сторонам и то и дело протирал очки, а Вы смеялись и говорили, что вот Пушкин был в ссылке, а Достоевский и вовсе на каторге, а они ведь гении. А Петя так печально и серьезно сказал: «Так они же писатели». И это почему-то прозвучало так забавно, что мы рассмеялись, а он, кажется, обиделся, и мне стало его жаль. А еще там играл оркестр — вальс. И я танцевала с Петей, а Вы смотрели, как мы танцуем. А потом я позвала Вас танцевать со мной, а Вы сказали, что совсем не умеете танцевать и оттопчете мне все ноги. А я сказала, что научу Вас, и Вы согласились. Вы так старались, что у Вас даже выступила испарина, и Вы пошутили, что было бы проще разгрузить вагон. А я сказала, что у Вас отлично получается, и Вы так обрадовались. Я часто вспоминаю этот день, почему-то всегда только этот день. Боже-боже, как давно это было. Москва… Мы были так молоды. Ах, молодость-молодость! Столько счастья, столько надежд… А потом началась война, и все кончилось. Вы ушли на фронт, Петр Петрович и я уехали в эвакуацию. А теперь я осталась совсем одна. Почему же Вы все не заходите, Сашенька? Мне так одиноко… Впрочем, что я все о себе, вздорная женщина! Я Вам, наверное, уже наскучила своими жалобами. Простите меня. У Вас такой замечательный сын! Ваня — чудный мальчик, такой серьезный, внимательный. Он часто заходит ко мне. Он очень похож на Вас, Сашенька, и он очень способный. Он показывал мне свои рисунки. Помню, Вы любили рисовать цветы, а он — небо, такое высокое и пронзительно-синее. Я помню такое небо в Москве до войны. Больше я никогда не видела такого неба. Я так хочу увидеть Вас, Сашенька. Мне кажется, я гибну. Я даже ходила в церковь. Но это все вздор, конечно. Боже-боже! Не смейтесь надо мной, Сашенька. Впрочем, о чем это я? Вы, с Вашим чутким сердцем, только и можете меня понять. Мне иногда кажется, что во всем огромном мире не осталось больше ни одного близкого мне человека, кроме Вас, Сашенька. Милый Сашенька, мне так страшно. Не забывайте меня. И простите. У меня совсем не осталось сил. Я желаю Вам счастья, Сашенька! Вам и Ванечке! Пусть у него все сложится! Я так хочу, чтобы у Вас все было хорошо. Прощайте. Ваша Ксения       Женщина отложила перо и медленно, будто страшась и не желая отпускать, расстаться с ним, опустила исписанный мелким летящим почерком лист на огромное фаянсовое блюдо, белое с ярким цветочным узором. Потом трясущимися руками достала из почти пустой пачки папиросу, чиркнула спичкой раз, другой, третий. Наконец, спичка вспыхнула, она раскурила папиросу и бросила спичку на блюдо.       В центре бумажного листа немедленно образовалась дыра с черными, будто траурная каемка, неровными краями, по которым зло и радостно заплясали жадные язычки пламени. От жара бумага быстро желтела и скукоживалась, уголки приподнимались и подворачивались, печально повисая, как сухие осенние листья.       Женщина курила и смотрела, как ширится, разрастаясь, черная кайма и пожирает букву за буквой, слово за словом, строчку за строчкой. Из глаз ее одна за другой катились слезы, вымывая на напудренных щеках блестящие дорожки. Папироса дрожала в ее тонких длинных пальцах; она забывала стряхивать пепел, и он падал сам, оседая грязно-серыми хлопьями на белоснежной скатерти… ***       Он стоял и смотрел на ее лицо, такое же красивое и молодое, каким оно было больше десяти лет назад, когда он впервые увидел ее, только совсем неподвижное. Чудовищно, непоправимо неподвижное. Это было настолько неправильно, настолько не вязалось с ней — то неудержимо веселой, то печальной по пустякам, иногда чуть капризной, часто взбалмошной, такой разной, изменчивой, непостоянной, но всегда яркой, искренней, чарующей и прекрасной, — что сводило с ума.       В коридоре тягуче причитал Пепе , все повторяя, как заведенный, про ее больное сердце так настойчиво, почти умоляюще, как будто, если бы следователь согласился, что это сердце, ему сразу стало бы легче.       Санитар все ходил туда-сюда, озабоченно бормоча что-то себе под нос, а потом обернулся и что-то сказал ему. Он не понял, да и вряд ли расслышал.       Мир вокруг взорвался вспышкой сверхновой, рассыпался мириадами искр и погас. Он вдруг очутился совершенно один в бесконечной кромешной пустоте, как космонавт в открытом космосе, где единственным осколком реальности осталось это красивое женское лицо, такое же холодное и мертвое, как окружавший его вакуум; и он смотрел, не отрываясь, на это мертвое лицо, но не видел: перед глазами, сменяя друг друга, как в кино, кружилась нескончаемая карусель ее живых образов. Он видел ее улыбающейся, плачущей, играющей на сцене, танцующей, позирующей ему для портрета, — такой, какой встречал в жизни, и какой сохранил в своей памяти, где только она и будет жить теперь — столько, сколько будет жить он сам. Эти воспоминания тонкой спасительной ниточкой удерживали на краю пропасти его рассудок, и он цеплялся за них изо всех сил, чтобы не сорваться и не рухнуть в бездну, из которой нет возврата.       Не дождавшийся ответа санитар подошел и накрыл ее лицо простыней, прервав поток воспоминаний. Он очнулся. Вспомнил. Поднял на санитара безумные больные глаза, так что тот отшатнулся и повторил: «Здесь нельзя, товарищ, пойдемте.» Он развернулся, вышел из мертвецкой, прошел мимо Пепе, следователя, поднялся по лестнице и вышел на улицу. Его никто не остановил.       Было уже поздно. Он шел по темной пустынной улице, сам не зная куда. Разыгравшийся к ночи ветерок хлопал пустым рукавом видавшего виды плаща. В голове шумело, как перед приступом . Сознание дробилось осколками каких-то мыслей и фраз, обрывками воспоминаний, хаотичной чередой лиц, запахов, звуков. Он пытался собрать эти куски воедино, но мозаика все не складывалась и рассыпалась, как он ни старался. И только одно слово вновь и вновь будто бы из ниоткуда всплывало в этом полубреду: Сашенька.       Ему казалось, он слышит ее голос, и это было так странно, так невозможно, ведь они никогда не звали друг друга по имени, держа дистанцию, как подобает порядочным семейным людям, хоть и добрым старым знакомым. Он — женатый мужчина, она — замужняя женщина. Он — вдовец с ребенком, она — брошенная жена… ***       — Что-то вы совсем припозднились сегодня! — донесся до него чей-то знакомый голос. — И Ванька мотается все со своими голубями, неугомонный. Идите, я вам поужинать оставила, остыло уже все поди.       Это была хозяйка-казашка, которая во время войны приютила его жену и сына, и у которой теперь жили они с Ваней. Он осмотрелся по сторонам и понял, что пришел домой. Он шел, не разбирая дороги и не думая, куда идет, и ноги сами принесли его домой.       «Ваня», — обожгла мысль. Было уже совсем поздно, а сына не было дома. Ваня часто пропадал где-то целыми днями, с головой погрузившись в свое увлечение, но еще не бывало такого, чтобы он не ночевал дома.       — Где же мне искать тебя, Ваня? — сам того не замечая, спросил он вслух.       — Известно, где, — отозвалась хозяйка. — На заброшенном заводе в степи за разъездом. Они часто там отираются, голубятники-то. Что мальчишки, что взрослые — как с ума все посходили, очумели совсем. Видели его, Ваньку-то, как вечером на маневровый запрыгивал. Тот как раз до разъезда идет. ***       Он долго шагал через степь, пока, наконец, не заметил сына. Ваня лежал ничком на земле, положив руки под голову, и спал. Он подошел, опустился возле сына на колени и погладил его по голове.       — Ну вот, Ваня, я тебя и нашел.