Часть 1

Гаара даже спустя долгие месяцы после извлечения Шукаку не смог приучить себя к ежедневному сну. Его организм за шестнадцать лет привык всегда быть в активном состоянии, его мозг приноровился принимать и те жалкие пару часов в кровати как разменную монету за отсутствие физической усталости. В голове было непривычно тихо и спокойно: никаких визгов и бормотаний демона о реках крови и развлечениях, никаких собственных опасений за хрупкую и ненадёжную печать. Трудно было примириться с новым укладом жизни после своей настоящей смерти и последующего воскрешения, зато после войны Гаара впервые лёг в постель и проспал почти сутки, чего раньше не позволял себе даже при большом истощении. Но тут была война. Война, которую он прошёл от начала и до конца. Не удивительно, что его тело сдалось, замолило о пощаде и упало в беспамятство без малейшего сопротивления. Но пугало, что теперь Гаара засыпал не менее чем на восемь часов и не слышал никаких будильников: его могли растолкать только Канкуро и Темари, и выглядел он при пробуждении будто оживший труп. Вечное Цукуёми — сладкий, убийственно сладкий мираж — развеялся, оставив после себя лишь тягуче неприятный осадок. Не все выбрались из него живыми, ведь он поглощал чакру, и ментально здоровыми. Иллюзия мечты, за которую боролись их враги, не зря казалась пустышкой. Это лекарство — обещавшее смыть все плохие воспоминания и воплотить всё самое сокровенное — требовало за использование слишком большую цену, а ещё вызывало зависимость и депрессию. Последнее молодой Казекаге прочувствовал на себе так явно, что в его медицинской карте сама Пятая Хокаге поставила данный диагноз. Она много кому этот диагноз поставила, даже себе — он звучал как приговор для всех шиноби, которые теперь не могли доверять своему разуму и телу, как прежде. Впрочем, что он даёт? Ничего, в сущности. От работы не избавит, да даже если бы и мог, Гаару бы не остановил: у Казекаге нет выходных и больничных, он не может — не должен — обращать внимание на себя и свой комфорт. Он — второстепенное. Гораздо более важны люди, которые всё ещё безропотно доверяют ему свои жизни. Сны стали пыткой, мешаниной из воспоминаний, которые оттого и держали его в кровати часами, до позднего утра, потому что проигрывались из раза в раз полноценными сценами. Вот разговор с Учихой Саске на собрании Пяти Каге; вот лже-Мадара объявляет войну, вот Гаара в качестве генерала объединённых войск стоит перед сотней тысяч шиноби на возвышении и произносит проникновенную речь, после которой стоящие рядом капитаны украдкой — довольно — улыбаются и хлопают его по плечу; вот сверху солнце померкло от падающего метеорита; вот меч Сусаноо всё же пробивает его защиту — и Гаара с огромной высоты падает на спину, ударяется головой крепко, до подкатившей тошноты в глотке, и видит, как клон Мадары насмешливо, но снисходительно убирает технику, выходя из ореола мощной синей чакры, и что-то ему говорит: его большой рот шевелится, исторгая, очевидно, унижения и оскорбления, но перед бирюзовыми глазами только бесконечная грязно-серая рябь и кровавые пятна — густые капли, висящие на коротких тёмных ресницах. Он истощён, у него, кажется, сильное сотрясение и смещены шейные позвонки, он не слышит ничего и уже почти ничего не чувствует. Сквозь вату доносится отдалённый влажный хруст и вскрик Хокаге — последней, кто, кроме него минутой ранее, оставалась стоять на ногах. Гаара хотел проснуться уже очень давно. Спустя какое-то время ему показалось, что он вот-вот откроет глаза, темнота отступила, но вместо этого он оказался в своём старом доме — в окружении своей семьи. Мама с папой, облачённые в дорогие светлые накидки, сидели за столом и о чём-то негромко переговаривались, пока Темари и Канкуро, такие непривычно мелкие и бодрые в его присутствии, вставали со стола и разбегались кто куда. Гаара посмотрел в свою нетронутую тарелку. Надо же, его любимое блюдо — обычно его готовил Яшамару по праздникам. Сегодня что, праздник? А, неважно. Гаара нетерпеливо взял в руку деревянные палочки, не зацикливаясь о том, что он почему-то и сам теперь непривычно мелкий, но попробовать горячее и вкусно пахнущее блюдо не успел: во входную дверь шумно постучали и он сорвался с места, чувствуя себя обязанным встретить жданных гостей первым. Лёгкая несмелая улыбка сама легла на его губы. Маленькая Наруто в оранжевом комбинезоне и с поцарапанными коленками стояла рядом со своим молодым голубоглазым отцом и озорно захихикала: — Наши папы будут болтать, а мы с тобой — гулять! В тот момент, когда красноволосый прикоснулся к девичьей шершавой ладошке и шагнул за собственный порог, его рывком выкинуло из сна. Гаара обнаружил себя лежащим на сбитом в комок покрывале и тяжело дышащим, словно он только-только вынырнул из глубины и никак не мог надышаться. Бледная рука сжала ночную рубашку в области сердца: колотилось, болело, сука. Сон-наваждение пропал, а с ним и только-только накопившиеся силы. Казекаге уставился в песочный потолок своей спальни, сглатывая горькую слюну с привкусом крови. Какой же он жалкий. Слабый. Как же можно перебороть это, какими силами? Наруто, как драгоценная гостья Сунагакуре, находилась в его доме, в одной из спален — на время выполнения миссии её устроила бы и безликая гостиница, но чуть позже джинчуурики сама призналась, что настойчивая дружеская просьба Гаары оказалась верным решением: хотя бы так, в перерывах от работы, они могли бы побеседовать, да и просто провести спокойно время, чего с ними, кажется, ещё не приключалось — раньше на то просто не было возможности. Хотя она также задолжала ему вечер за чашечкой саке — обещанный ещё на поле боя, при сражении с воскрешёнными Каге. Не будет ли странным упомянуть это при случае? А если она уже забыла об этом? Гаара почувствовал себя извращенцем, когда подумал, что хотел бы увидеть Узумаки сейчас, именно сейчас, хоть одним глазком — она наверняка не мучается так, как он, и спит сладко и умиротворённо — может быть, это знание поможет успокоиться и ему самому. Часы на тумбочке предостерегали: полчетвёртого утра, не суйся, будь добр, не мешай. Но было поздно: песчаный глаз уже сформировался, а юноша зажмурил одно веко, соединяя зрительный нерв. От одного взгляда на неё ему и вправду стало как-то легче, но в тот же момент — ещё тревожнее. Наруто ворочалась в постели. Гаара прикоснулся к миражу ладонью: едва уловимо очертил бронзовую щёку с лисьими полосками, несдержанно коснулся большим пальцем подбородка, смахнув прилипшую к влажным губам золотистую волосинку — эта джинчуурики заимела привычку красить губы каким-то липким на вид блеском и, очевидно, не смывала его на ночь. Её кожа была такой тёплой, даже горячей. Он не имел права. Он даже не понял, как телепортировался в её комнату. Даже не заметил, что собственные прикосновения не были плодом его воображения. Красноволосый бесшумно выдохнул, когда на его выходку блондинка никак не отреагировала, даже дыхание её не сбилось со своего тревожного темпа. Узумаки глубоко поглотил кошмар. Она вдруг всхлипнула и отвернулась, бормоча в подушку: — Не смей умирать. Не смей! Нет! НЕТ! — и перешла на крик, колотя по скомканному толстому одеялу перебинтованной рукой — той, которая совсем недавно была выращена из клеток Первого Хокаге. За этим нельзя было безучастно наблюдать. Гааре на миг показалось, что выбитый иероглиф на его лбу начал гореть и плавить кожу. Он потряс Узумаки за плечо, не боясь её рефлексов шиноби: его безупречная защита редко когда подводила, но на таком расстоянии и в своих четырёх стенах молодой Казекаге думал лишь о том, чтобы ничто не навредило его подруге. Всё произошло ожидаемо: Наруто резко приняла стоящее положение и схватила руку, тронувшую её за плечо — подставленную нарочно, открыто безоружную. Чакра Кьюби полностью объяла женское тело, нагревая холодный предрассветный воздух вокруг на десяток градусов. Песок нарочито медленно и тихо кружил перед её пока не соображающим лицом. — Ой, — Наруто сконфуженно моргнула, дезактивируя чакру Лиса и разжимая пальцы за чужом запястье. Глаза у неё были красные, уставшие, со следами бессонной ночи и такой знакомой Гааре внутренней боли. Она спустилась с кровати, на которую вспрыгнула, но окончательно запуталась ногами в большом одеяле и чуть не упала, если бы не песок, подхвативший её под мышки и мягко опустивший на пол. Джинчуурики вскинула вверх голубые глаза — Гаара, отчего-то тревожащий её разум своим странным взглядом, был сейчас бледнее обычного, но вероятно это из-за отсутствия должного освещения. — Прости, даттебайо! Я не хотела тебе навредить, просто… — Не нужно извинений, — красноволосый шиноби резко прервал её, чего обычно никогда не делал, и отвернулся, держа курс на дверь. — Это я должен извиняться. За вторжение. Прости меня, я правда не хотел… тревожить тебя. Я уже ухожу. Огромная волна стыда внезапно хлынула на Казекаге и безжалостно похоронила под собой. Он не собирался рассматривать пижаму куноичи, но выделенный Темари комплект чёрной одежды — тёплый, как раз для холодных пустынных ночей — Узумаки надела лишь частично, оставив ноги обнажёнными. Видит Ками, это хотя бы отвлекло его от тяжёлых воспоминаний, но взамен — оцепило голову новым потоком, приливом, что разбивался о скалы со звучным: Наруто, Наруто, На-ру-то. Его лучшая подруга. Первая подруга. Единственный человек, который сумел вправить ему мозги. Гаара рад, что повстречал её на своём жизненном пути, и представить теперь не мог: а что было бы, если бы ей было всё равно? На то, что он тоже джинчуурики, что у них одна боль на двоих, что они — изгои, которым нужно с боем выгрызать право называть себя человеком? Гаара бы продолжил своё существование в качестве сосуда — и, может, его бы убили гораздо раньше, без воскрешений и ненужных жертв со стороны раскаивающейся старейшины. По нему никто бы не плакал. Он ушёл бы, оставив после себя лишь шрамы на душах тех, чьих родных он размозжил песком. Все окружающие выдохнули бы с облегчением. — Не-не, не уходи, постой, даттебайо! — Наруто взволнованно замахала перед собой руками. Будто почувствовав, что собеседник не в благодушном настроении и не послушается просто так, нахмурилась, она обогнула его дугой и остановила, уперевшись ладонью в грудь. Гаара замер, не смея смотреть куда-то кроме её вспыхнувшего раздражением лица. — Стоять я говорю, Казекаге! Всё нормально! Не знаю, как ты узнал, что мне было плохо, но спасибо, что разбудил. Правда. — отойдя, куноичи запустила руки в волосы и немного оттянула их у корней: чёлка у неё была влажная, да и к затылку пряди неприятно прилипли — впрочем, может от жары под тёплым одеялом, у Гаары тоже и лоб мокрый, и взгляд такой, будто ему немного дурно. — Так много мыслей в голове по ночам. Тяжело заснуть, даттебайо. Всё так давит. И вроде бы я умом понимаю, что уже год как всё закончилось, но не могу… Все так изменились… Они не моргая смотрели друг на друга. В полутьме зрачки Наруто расплылись по радужке, и Гааре, не привыкшему к тактильности, отчего-то захотелось приблизиться к ней и обнять, утешить. Он знал, как она любила прикосновения, видел, как её наставники и друзья треплют её по блондинистым волосам и плечам, как она сама обнимает всех при встрече — и Гаару тоже, даром, что коротко и несмело, как будто он не выдержал бы и двух секунд и оттащил её песком. Знала бы Узумаки, что дела обстояли значительно хуже: молодой Казекаге уже почти признался сам себе, что его интерес к подруге давно перешёл рамки дружеского. Ещё до войны он испытывал нужду в разговоре начистоту, но оттягивал его, не желая пугать и терять драгоценную подругу. Если она отвернётся от него, то что же ему делать? Разве что мечтать о том самом Цукуёми, о сне, в котором она никогда бы от него не отказалась. Но это было бы глупостью, идиотизмом. Там была не настоящая Наруто. Он не сумасшедший и не эгоист, и он не будет выпрашивать её любовь — ему достаточно знать, что Узумаки в порядке, что она не растеряла свою жажду к жизни и ослепительную улыбку. — Ты тоже изменился, — её голос чуть сел, она посмотрела на него иначе, будто наконец сформировав какую-то мысль. — После войны мы так и не поговорили нормально. И даже не посидели за чашечкой саке — я помню, я обещала же! Что-то внутри юноши сладко заныло от мысли о том, что она всё-таки помнит тот обрывочный разговор годичной давности, что он тоже имеет для неё какое-то значение, но второе «кое-что» он выразил осторожным вопросом: — Ты правда хочешь вспоминать за выпивкой это? — о чём тут же пожалел. Наруто прежняя — утренняя, которая носит исключительно оранжевые футболки и заливисто смеётся глупым шуткам, обычно не рефлексируя о совершённых поступках и не предаваясь тяжёлым воспоминаниям — принципиально отличается от Наруто ночной, с уставшими глазами и тоскливым изломом бровей, у которой голос садится на пару тонов и звучит так… так по-взрослому. Совсем не в её стиле. И пусть Гаара знает, что Наруто не простая наивная глупышка, которая смотрит на мир под розовыми стёклами очков. Она никогда не обманывалась реальностью — реальность всегда была жестока с джинчуурики, Гаара знает это не понаслышке. Наруто обхватила себя за плечи руками — такой болезненный, разбитый жест, который делал ей чуть меньше, ниже, тише, слабее. — Не знаю. — прошептала. — Возможно. С Саске общение не ладится, хоть у него и мозги на место встали. Сакура-чан занята постоянно в больнице — даже сейчас куча пациентов со всех стран! Какаши-сенсей при одном упоминании войны мрачнеет и уходит в себя, а с кем-то ещё я… недостаточно близка. Никто не хочет обсуждать войну. Все как будто пытаются забыть. Но это невозможно, даттебайо! Меня ранит, что никто не в состоянии поделиться со мной хотя бы своей ненавистью, — Наруто вдруг начала распаляться. — Пусть ударят, пусть выместят свой гнев и разочарование, я пойму, но пусть не смотрят на меня как на мессию, которая, тем не менее, лишила их мира без войн и страданий! Прозрачные слёзы всё же хлынули из её глаз, Узумаки спрятала в ладонях лицо и с грохотом упала на колени. Гаара поражённо молчал, глядя на неё сверху вниз. Одно прикосновение к её дрожащим плечам вызвало болезненную дрожь в кончиках его пальцев — он пожалел, что постоянно облачён в песчаную броню; он словно кукла, пытающаяся подарить заслуженное тепло человеку. Наруто потянула его вслед за собой на пол и вжалась лицом в грудь, вцепилась в мягкую хлопковую ткань как утопающий в соломинку, и продолжила: — Мне жаль, что даже после Цукуёми очнулись не все! А те, кто очнулись, обманывают сами себя! Улыбаются мне в лицо, благодарят, но ты бы видел, что выдают из глаза! Боль! Много боли! Они потеряли, обрели заново, и опять потеряли — уже безвозвратно! Скажи мне, Гаара, ты тоже меня ненавидишь? Тоже хотел бы, чтобы я сдалась и оставила мир умирать в счастливых муках?! Он поднял её лицо, удерживая в своих ладонях. Ками. Заплаканное солнце. Его личная богиня. Драгоценнейшая из людей. Героиня, ставшая для некоторых выживших настоящей злодейкой — он знал это, знал, что есть люди ещё слабее его, которые цеплялись за фантазию на обломках разрушенного мира, которые не хотели восстанавливать его своими усилиями. Которые больше не хотели жить. Но это абсолютно и полностью не её вина и не её ответственность. — Тише, тише, — пальцы юноши медленно оглаживали щёки, стирая слёзы. Наруто не могла смотреть на него, жмурясь от подкатывающей второй волны истерики. Губы, сухие и бледные, опустились на маленький женский лоб, на нос, уголок губ, подбородок — ещё и ещё, а потом на губы, заглушая всхлипы. Он утешал её, пытался отвлечь самым банальным способом — физическими прикосновениями, но на самом деле больше успокаивал себя: он был чертовски зависим от Узумаки Наруто: рядом с ней он концентрировался на её сердцебиении, на её состоянии, на ней, как на человеке, отбрасывая свои эмоции и потребности на задний план. И подумать было невозможно, что она так страдала, не имея возможности выговориться. Гаара чувствовал себя отвратительным другом, потому что не имел права целовать её — и потому, что не замечал её разбитого состояния раньше. Она же, о его — догадывалась. Догадывалась, какие таблетки скрытный Казекаге, да и большая часть шиноби, принимал, чтобы не чувствовать подавленность и поддерживать волю к жизни. Но не было такого лекарства, которое могло побороть сны, смыть их как грязное пятно, заставить забыть пережитое. Гаара завидовал себе прежнему, который вообще не спал, но и не хотел сдаваться, позволив прошлому стать сильнее себя настоящего. Он защищал и будет защищать мир, пусть от него остались одни крошечные осколки. Он так воодушевился от последней своей мысли, что наконец вернулся на свою орбиту, осознал, что он только что сделал, — и тем сильнее его встряхнуло осознание момента, когда Наруто перестала плакать и в исступлении ответила на поцелуй. В серую палитру словно плеснули красок: его ослепило, оглушило, встряхнуло — и Казекаге обнаружил себя, сидящим на полу рядом с лучшей подругой, которая уже не всхлипывала, а терзала его шею мокрыми поцелуями и шарила горячими ладонями под ночной рубашкой, не решаясь перекинуть ногу через его бёдра и приблизиться. — Безумие, это безумие, — прошептала она, вдруг кусаясь и через миг недовольно сплёвывая. Засмеялась, ткнувшись лбом в мужское плечо: — Сними уже свою песчаную защиту, даттебайо! И тут же улыбка её померкла, когда она выпрямилась. Гаара смотрел на неё серьёзно и немного разочарованно. — Я не позволю использовать себя таким образом. Даже тебе, Наруто… Полегчало? — спросил Казекаге тем не менее, не переставая касаться: заправил ей за уши спутанные золотистые пряди, одёрнул пониже задравшуюся женскую рубашку, под которой виднелся ненамеренно дразнящий кусочек женского белья. Джинчуурики рассеянно рассматривала сосредоточенное лицо Казекаге, не обращая никакого внимания на свою частичную наготу и руки, всё ещё покоящиеся под мужской одеждой. Песчинки щекотали подушечки её пальцев. — Прости. Мы ведь… друзья. Я не должна была, — из неё тяжело выходят слова, но оглушающее осознание пришло чуть погодя: — Но ведь это ты поцеловал меня первым, даттебайо! — А ты? — А я просто ответила! — А могла бы оттолкнуть. — Тебя? Я что, дура? Гаара медленно моргнул. Наруто поджала губы. — Ты… Неужели ты… — слова не лезли, как бы он не старался, но, к счастью, Наруто спасла положение, прогоняя мучительную неловкость молчания: — Люблю тебя? Да, не так давно, но если это не любовь, то я не знаю, что это, даттебайо! — ногти сжались на его боках, вызывая у красноволосого мурашки. Гаара только сейчас сквозь защитный слой песка почувствовал, что Наруто продолжала касаться его столь интимно. Заплаканная, с синяками под глазами и припухшими губами со съеденным на них безвкусным липким блеском, девушка смотрела на него с тревогой и вместе с тем — с принятием. Будь что будет. Она и так обнажилась перед ним своей внезапной истерикой. Ей терять нечего. Теперь только Курама и Казекаге знают её две страшные тайны. — Больше не смей прятать от меня свои чувства, Наруто, — он наклонился, позволяя их лбам столкнуться. Внутри него всё перевернулось, как перед прыжком в пропасть, когда она трогательно поджала губы и быстро-быстро заморгала своими блестящими голубыми глазами — образ девочки, протянувшей ему хрупкую ладошку, приглашая на прогулку, мигнул в сознании, от чего голос предательски задрожал и сел. — Прости, что не замечал. Был поглощён жалостью к себе. Но благодаря любви к тебе я всё ещё на плаву — ты и так знаешь, что я стал тем, кто есть сейчас, лишь благодаря тебе. Спасибо. Спасибо тебе в очередной раз. Они обнялись, тесно-тесно, долго, и сидели, пока конечности у Наруто не затекли и она не начала погружаться в дрёму. Гаара провёл её до кровати, расправил толстое одеяло и укутал. В небольшое круглое окно начали пробиваться первые лучи солнца, но тепла не давали: стены и пол были холодными, Казекаге заметил, как довольно вздохнула джинчуурики. Не успел он улыбнуться этой мысли — лисички любит тепло, ей бы хватило его сполна в его пустыне, как она высунулась из-под своего укрытия и скользнула нерешительно короткими ногтями по бледному запястью — юноша тут же сплёл пальцы. Она смотрела на их руки, словно заворожённая, пока сам бывший джинчуурики боролся с мучительным смущением, но отказывался проигрывать. Факт: Наруто ответила на поцелуй. Она нашла в себе смелость признаться — до чего же невероятная… И Гаара от её любви не откажется, он же не дурак. Он будет доказывать ей свою, пока дышит — в этом его второй смысл существования. Девушка сжала его руку крепче и легко потянула на себя, отодвигая край одеяла: — Полежи со мной. Не знаю, придёт сон снова или нет, но теперь мы будем спасать друг друга, когда совсем хреново. Гаара покорно лёг рядом и заснул, стоило только голове коснуться подушки. И проснулся со слезами на глазах. Ему впервые за долгое время ничего не приснилось. Настоящая Наруто, не эфемерная, обеспокоенно стирала с его щёк слёзы мягкими поцелуями.