Невозврат

      Гермиона встречает Розу в приподнятом настроении, соскакивающую на перрон вместе с потёртым кожаным чемоданом.       Рон придерживает её за талию, улыбается во все тридцать два, отчего крапинки на щеках светятся ярко, словно россыпь звёзд в ночную пору. Поезд протяжно и низко гудит, каблуки сливаются в монотонное цоканье. Гермиона по сторонам не смотрит, полностью концентрируется на семье: вот Хьюго разматывает шарф — простудится, у Розы нужно взять чемодан, а ещё, конечно же, зайти в булочную.       Суета для неё привычна.       Вокзал Кингс-Кросс остаётся за спиной, и Гермиона ловит себя на том, что чувствует облегчение. Словно до тошноты знакомая платформа из года в год заставляет ходить её по острому лезвию. И Гермиона не понимает — рвёт в клочья навязчивые ответы, приходящие на ум — почему.       У Гермионы жизнь складывается приторной и слащавой. Как детская сказка. Это ни в коем случае не плохо. Она добивается немалых успехов в отделе регулирования и контроля за магическими существами, затем над головой гремит победа за победой. Перевод в отдел магического правопорядка отмечается всем огромным семейством Уизли.       Рыжие макушки все до одной поддерживают её и крутятся у стола. Гермиона счастлива, но когда Рон приобнимает её и целует не в висок, как чаще всего бывало, а в уголок губ, в груди зреет гордиев узел. Не распутаешь.       Со временем Гермиона становится матерью. Годы тянутся друг за другом, сплетённые тугой цепочкой. Прогулки, работа, семья и небольшой дом в духе семьи Уизли.       Гермиону до чёртиков пугает лишь одно. Порой она смотрит на себя в зеркало и не видит в блёклом отражении Гермиону Грейнджер. И толком объяснить себе не может, почему, поэтому старательно прячет внутренние переживания на верхнюю полку.       Гермиона Грейнджер спустя года кажется кем-то эфемерным, призрачным и навеянным её бурной фантазией. Имя будто остаётся звонким эхом в тёмных коридорах Хогвартса. И дело вовсе не во взрослении.       Тот день, когда под ногами хрупкая корка льда треснула, Гермиона помнит ясно. Среда, пятнадцатое число, на завтрак блинчики с брусникой. Рон чмокает её в лоб и пулей вылетает за порог, глядя на часы.       Роза выглядывает из своей комнаты, озирается и босыми ногами шлёпает на кухню. — Мам, у тебя есть минутка? — Конечно, милая, в чём дело?       Роза мнётся в нерешительности, прячет за спиной не только руки, но и что-то шуршащее и непонятное. Гермиона улыбается уголками губ, в карих глазах поблёскивают искорки живого интереса, и она, склонив голову вбок, терпеливо дожидается, пока дочь старательно подбирает слова: — В общем, Альбус кое-что нашёл, пока мы жили в Хогвартсе. Они со Скорпиусом дурачились всю ночь, сдвинули кровати с положенного места, хотя я говорила им этого не делать...       Гермиона щурится от поступившего смешка, глядя на то, как её дочь неодобрительно поджимает губы и закатывает глаза — совсем как и она когда-то. — И мы нашли в полу тайник. — Тайник? — тонкая бровь удивлённо изгибается. — Да, а в нём письмо. Тебе письмо. — То есть, как это "мне"? С чего вы взяли? — Его подписали, но имени отправителя на конверте нет. Альбус хотел прочесть, но я не разрешила. Вот, — в руках девочки и правда возникает запечатанное письмо.       Потёртое, припорошённое пылью и с пожелтевшими краями. В некоторых местах бумага отсырела. Карие глаза расширяются моментально, стоит только увидеть бледную чернильную подпись. И следом — печать.       Фамильная. Знакомая. Ровно настолько же, как и осточертевшая — G, с витиеватым хвостиком.       Вода из крана так и остаётся течь, едва не переливаясь через край, но шустрая Роза успевает повернуть вентиль. На самом деле, ей до жути интересно узнать, что там. Но совесть берёт верх над ней, и она ещё будучи в Хогвартсе решает, что спросит у матери сама. А когда видит растерянность и подрагивающие пальцы, понимает, хоть, в силу возраста, и не до конца, что сейчас не время.       Гермиона приходит в себя, выныривает из липкого омута и судорожно суёт письмо в карман. Принимается за дела, как ни в чём не бывало. Натирает чашку, пока розоватая каёмочка на ней не начала редеть.       Когда он написал ей? Зачем? Почему? И по какой причине не отправил?       Вопросы наваливаются на её узкие плечи обухом, губы дрожат, день проходит в тревоге и беспокойстве. Коллеги подмечают её рассеянность, машины сигналят в переулках, сдачу приходится пересчитывать три раза.       Гермиона впивается в сделанные отчёты до беления костяшек. Почему она взяла письмо с собой? Бросает мельком взгляд на сумку и борется с желанием прочесть разорвать его в клочья.       Воспоминания делают больно. Невольно всплывают в бесконтрольном ритме и бьют точно в грудь.       Вечереет, и Гермиона с облегчением думает, что её страданиям приходит конец. Она не станет вскрывать письмо при муже. Как будто она знает, что может там обнаружить. Нет, конечно нет. Просто читать письмо, отправленное Малфоями, при Роне — сродни преступлению. Больше причин нет.       Дома её ожидает телеграмма. Рон пишет, что задержится и будет поздно. Гермиона теряет самообладание и летит головой вниз в пучину.       Дети остаются в своих комнатах, слышен их приглушённый смех и топот. Гермиона гипнотизирует конверт, будто тот магическим образом воспламенится. Хотя Инсендио здесь определённо лишним не стало бы.       Шторы плотно задёрнуты, но лунный свет находит щёлочку и всё-таки проникает пеленой в дом, словно неосязаемый зритель чего-то сокровенного. Конверт хрустит в руках, Гермиона вздрагивает, отрезая ножничками краешек.       Не прочтя ни слова, Гермиона ощущает, что содержимое её напугает. Она держит исписанный лист бумаги, словно сокровище, подушечки пальцев проходятся вдоль. Взгляд цепляется всего за одно слово, а тело бросает в жар: «Грейнджер».       И на секунду её посещает чувство, что письмо вовсе не ей. Не той Гермионе, коей она является сейчас. Но её уже не остановить — глаза бегают по строчкам жадно, впитывают и посылают в мозг короткие импульсы.       «Представляю твоё лицо, когда ты получишь это письмо, Грейнджер. Даже жаль, что я не увижу его лично, но вполне могу догадаться, как оно исказится. И это даже не глупая шутка, Мерлин бы его побрал.       Гермиона считает себя сумасшедшей, но голос Малфоя в голове звенит настолько ясно, как если бы они были в одной комнате. Каждое слово, каждая закорючка за годы школы выучена ей вдоль и поперёк. … Тебе интересно, когда я написал его? Что ж, через тридцать минут, когда суматоха начнётся, я должен буду попасть в Хогвартс. Пожиратели беснуются у моста, не знаю, как на другой стороне, но думаю, что так же паршиво. У меня мало времени. Мы уже не поговорим, не успеем. Сегодня кто-то обязательно победит, и кто бы это ни был, исход для нас один.       И сознание относится далеко за пределы этого дома, этого времени. Когда череп густых облаков зиял над головой, заслоняя всякий звёздный свет, когда кровь стыла в жилах, а великие волшебники крепко прижимались друг к другу без надежды, что встретятся завтра. ...я не знаю, почему из всех грёбаных людей на планете я пишу это тебе. Сейчас верить кому-то равносильно тому, что пустить себе в лоб непростительное, поэтому у тебя нет выбора. Как и у меня. У нас всех, если уж начистоту. Блять, Грейнджер, вспомни первый курс и то, что я сейчас говорю. Я доверяю тебе, Грейнджер.       Гермиона горько усмехается себе под нос, перечитывая последние слова несколько раз. В голове прорисовывается чёткий образ Драко Малфоя, который бы говорил это с нахмуренными белёсыми бровями и поджатыми губами. Сердце бьётся громко, словно медленно оживает. ...Во-первых, ты самый раздражающий и ненавистный для меня человек, и я никогда этого скрывать не стану. С самого начала наша вражда была ясна всем: учителям, друзьям, семьям. Мы были соперниками всегда. Наши редкие диалоги были пропитаны желчью, и нередко этот яд был именно моей инициативой. Я всегда слышал, как таких, как ты, называют отбросами, и считал, что мой долг — следовать незыблемым семейным традициям. Потому что мы — Малфои. Наша кровь — особенная. Так вот, Грейнджер, я видел, как эта самая кровь затопила Малфой-Мэнор, и могу с уверенностью сказать: она у всех, блять, одинаковая. Красная, густая и тошнотворно-липкая.       Кому-кому, а Гермионе ли этого не знать. Грейнджер претерпела немало нападок со стороны чистокровных магов и претерпевает до сих пор на работе. Буквы у письма неровные, словно руки у него дрожали при этом. Гермиона читает каждую и видит в ней отчаяние, что она видела в тот день в его глазах.       Когда они столкнулись друг с другом в разгар битвы. И стояли со вскинутыми палочками. И оба не двигались.       Мне нечего терять, Грейнджер, но мне всё равно страшно. Да, можешь смеяться сколько угодно, если не веришь, но я испытываю животный страх оттого, что мне придётся следовать за ними. Я не иду за Тёмным Лордом, так и передай Поттеру, но я должен стоять рядом со своей семьёй. Мы — Малфои. И хоть у нас у всех кровь одна, грехи у каждого свои. Моя гордость и моё положение на корню обрубали все возможности хоть как-то быть ближе к тебе. Но знаешь, Грейнджер, сейчас я могу сказать, что от гордости не осталось ничего. Поэтому я скажу всё.       На этом моменте Гермиона до боли закусывает нижнюю губу и откладывает письмо, не желая возвращаться к нему. Пальцы барабанят по столу, чайник закипает и протяжно гудит, но она всё не может очнуться и вернуться в реальность.       Никто тогда так и не напал. Гермиона опустила палочку первой и подлетела к нему быстро, не обращая внимания на других. — Малфой, одумайся. — Я не могу. — Прошу, ещё не поздно. Ты ведь не такой, я это знаю. — Прости, Гермиона.       Внезапный порыв Малфоя тогда обжигал больнее любого заклятья. И Гермиона помнит до сих пор, как его руки зарывались в густые волосы, а затем опускались вниз и крепко прижимали к себе. — Мне нужно кое-что... — Что?       Ответить он так и не успел — ошмётки каменной колонны повалились на них. У Гермионы за секунду вся жизнь мелькнула перед глазами, а когда она пришла в себя — оказалась прижатой к холодной, безжизненной земле. Малфой толкнул её в сторону и закрыл собой.       И ей нужно прочесть и понять, почему.       На третьем курсе, после того, как ты ударила меня, мы столкнулись в коридоре. И ты сказала, что если бы я не был высокомерным придурком, не получил бы. Помнишь, что было после? Ты спросила, сломала ли нос, а когда я ответил, что ты слишком слаба для этого, попыталась ещё раз. Я успел увернуться, а ты засадила кулаком прямиком в стену. Я смотрел, как ты силишься не заплакать, и перехватил твою руку, когда ты уже собралась уходить. У тебя была тёплая ладонь, а глаза выражали одну лишь ненависть.       И прежде всего на себя. Гермиона точно помнит, как корила себя за то, что вообще забеспокоилась о его состоянии, а получив грубый ответ, и вовсе готова была перегрызть себе глотку. Но её ненависть улетучилась в тот момент, когда Малфой брякнул исцеляющее заклинание, которого они ещё не проходили. Он перепутал слова, и ничего не вышло, но Гермиона никогда не забудет его растерянность и смятение.       На четвёртом курсе мы встречались на отработках по зельеварению. Мы мало разговаривали, но уже тогда прозвище, которое я кидал тебе в след, выходило с трудом. Мы ещё пересеклись в библиотеке, тогда ты искала что-то для Поттера и его турнира. Клянусь Мерлином, я задержался в тот вечер не чтобы тебя позлить. Я прошёлся вдоль одной из полок, нашёл похожую книгу и опомнился. Ушёл. — Малфой, какого чёрта ты ещё тут? Не мешай мне и сваливай к своим друзьям. — Это не тебе решать, — высокомерно заметил он и выхватил из её рук книгу. — Зачем тебе умение дышать под водой? Решила исследовать наше озеро? — Надо мне, отдавай! — Слишком много хмуришься, Грейнджер, — цыкнул Малфой и не глядя швырнул книгу через плечо, прохаживаясь вдоль книжных полок. — Поттеру помогаешь? — На турнире будет похожее испытание. Надо что-то придумать. — Совсем забыл, что ты у нас всегда приходишь на подмогу. — И что с того? — Лучше бы ночами ты не штудировала фолианты, а привела в порядок волосы. Выглядишь так себе в последнюю неделю. — Хочешь сказать, тебя беспокоит моё здоровье? — едко бросила Гермиона, ожидая в ответ что-то похожее. А его и не было. Она аж голову задрала, вглядываясь в спокойное, бесстрастное лицо Малфоя.       Она только хотела добавить что-то в духе «молчание — знак согласия», как Драко, опережая, ловко бросает на стол одну из книг. — На, Грейнджер. Сама бы сто лет искала.       И ты была чертовски красивой на балу. Настолько, что даже Забини заметил, что я пялюсь на тебя весь вечер. Ты танцевала с Крамом где-то в центре, но среди толпы я без труда находил тебя. На душе тогда было гадко. Я не мог допустить мысли о том, чтобы пригласить тебя. Но я допустил, Грейнджер. Много-много мыслей.       Гермиона на этом моменте улыбается, прикрывая рот рукой. Косится на входную дверь, опасаясь прибытия Рона, и переносится в тот день, когда надела то платье. Это была минута её триумфа. В письме об этом ни слова, но Гермиона помнит, как Малфой, наливая пунш, сказал, что среди всей безвкусицы её образ выглядит достойно.       Её тогда это так поразило, что даже Рон, танцующий с Лавандой, перестал её беспокоить. Вместо того, на лице расплылась широкая, нескрываемая улыбка, и она, кажется, даже реверанс Малфою на радостях отвесила. И увидела, как уголки его губ дёрнулись в чём-то искреннем, и он даже остановился, впихивая ей в руки бокал с пуншем.       Пятый курс стал для меня затишьем перед бурей. Наши перепалки, прятки Ордена Феникса. Мы почему-то стали больше разговаривать. Я всё чаще оказывался там же, где и ты, и всё время списывал то на случайность, но сейчас понимаю, что это вовсе не так. Ты любила задерживаться в библиотеке допоздна, а я находил там нужную тишину. Помнишь, как нас чуть не застала Амбридж? Мы тогда подскочили, как ошпаренные, я зачем-то схватил тебя за руку, будто мне было не всё равно, заметят ли тебя.       И ты тогда посмотрела на меня как-то по-другому. Я запомнил этот взгляд, Грейнджер. Будто я не монстр и не придурок, каким ты считала меня раньше. Это повторилось. Помнишь? Мы даже что-то обсуждали, только вот уже не вспомню, что. Ты смеялась. У тебя красивый смех, Грейнджер.       На пятом курсе произошло столько всего, что голова у любого кругом пойдёт. В том числе и разговоры с Малфоем незаметно стали обыденностью. Как сейчас помнит: среда и пятница, дальняя секция. Язвительные перепалки никуда не делись, но чаще Гермиона ловила себя на мыслях, что их беседы становятся всё более откровенными.       Малфой слушал о маггловском мире. О её родителях, о проблемах и обычных уроках. И сам он… говорил с ней. Не так, как раньше. Драко был закрытым, напичканный острыми шипами, но иногда, вздыхая и пялясь в стену, рассказывал о его жизни. Про отца и мать, которые едва держат трещащий по швам брак. — Тебе, наверное, одиноко одному дома, — не выдержала однажды Гермиона. — Все мы одиноки, Грейнджер.        В прошлом году переломилось всё. Не только наши судьбы, которые разошлись в диаметрально противоположные стороны, но и мы сами. Ты часто спрашивала меня невзначай, не болен ли я. Снейп сказал, что ты даже с ним говорила. Переживала? Ты первая и единственная, кто видел меня в Выручай-Комнате. И тот секрет так и останется там навсегда, но знай, что, будучи в Мэноре, я часто вспоминал о нём. Могло ли быть всё по-другому?       Гермиона, сама того не понимая, краснеет и видит порозовевшие яблочки в отражении зеркала. Действительно, она застала Драко в Тайной Комнате, но тогда совершенно не понимала причины, побудившей его блуждать среди тонны хлама.       Малфой почему-то в тот раз говорил долго, с запинками и будто за что-то извинялся. Гермиона слушала, и адский холод всё сильнее пробирался под кожу.       Их единственные объятия произошли именно в Тайной Комнате, именно там Драко наклонился, осторожно приподнимая подбородок, и коснулся её губ. Легко, ненавязчиво, словно это было обыденностью. Гермиона вспыхнула как спичка, прижималась ближе, желая почувствовать тепло его тела.       И отчего-то по щеке прокатилась слеза. Крупная и одинокая, разбилась о её собственный ботинок и исчезла. Когда Беллатриса была с тобой в Мэноре, я впервые что-то сделал против воли семьи. Не знаю, как это вышло, но палочка сама направилась в её сторону. И заклинание тоже вырвалось само собой. Я не мог смотреть на твои страдания. Гермиона, ты всегда была идеальной во всём. Я передам тебе письмо, как только представится возможность, потому что не хочу, чтобы ты считала, что для меня это ничего не значило.       Мне жаль, что всё так получилось, Гермиона. Драко Малфой.       Гермиона остаётся один на один с письмом. До неё не сразу доходит, что всё, что она только что прочла, не является плодом бурной фантазии и разыгравшегося воображения.       Внутри скребутся кошки.       В тот день, когда Тёмный Лорд звал его, именно она сжимала его руку крепко-крепко, пыталась удержать рядом. Его пальцы успокаивающе поглаживали побитые костяшки — всё, что он мог себе позволить. — Не уходи, прошу. — Наш исход был предрешён задолго до этого дня.. *** — Каникулы так быстро кончились. Не расстраивайся, Хьюго, я скоро приеду!       На платформе как всегда шумно. Поезд готовится отбывать с минуты на минуту, Гермиона встречает Гарри и Джинни, разговаривает с последней с улыбкой. Давно они не виделись.       На горизонте возникает как тень, которую Гермиона опасалась все эти годы, Драко с семьёй. Он видит её, их взгляды пересекаются на секунду, и тот, обняв жену и что-то прошептав, делает шаг ей навстречу. — Секунду, Джинни. Сейчас вернусь.       Наверное, её должен тревожить тот факт, что их могут заметить, что придётся как-то объясняться Рону и остальным, но тревоги нет. Малфой изменился. Повзрослел, вытянулся, встретил её с улыбкой. В уголках глаз залегли паутинки морщин. Драко напоминал своего отца лишь внешне, словно Люциус-таки оставил отпечаток на нём, но в остальном - Гермиона видела совершенно другого человека. — Прочитала? — спрашивает Драко. — Скорпиус рассказал, что они нашли письмо.       Гермиона кивает. — Да. — Мне тогда это было необходимо. Я хотел передать его, но не успел. Кинул в свой тайник, но так и не вернулся в Хогвартс. — Я понимаю, — Гермиона ещё раз кивает, и прядь падает ей на лоб. Малфой неслышно усмехается. — Ты задавался вопросом, могло ли всё получиться. Просто хотела сказать, что, наверное, могло бы. Правда. Если бы тогда всё было иначе.       Драко приподнимает белёсые брови, и эмоции на его лице смешиваются в непонятный коктейль. Ей кажется, что когда отводит взгляд, тот тускнеет. Время упущено. Никто из них никогда не преступит разделяющую их невидимую черту.       Сейчас Гермиона наконец принимает тот факт, что её брак с Роном не был плодом её искренних любовных чувств. Они были, есть и будут лучшими друзьями, глубоко уважающими друг друга. Но только не возлюбленными.       Драко женился по расчёту — все, кому не лень, твердили об этом. Она не знает и не будет спрашивать, счастлив ли он. Важно лишь одно: тайны раскрылись слишком поздно. — Вот как. Что ж, спасибо, что ты сказала об этом. Хотя бы сейчас. — Да, — поезд ещё раз гудит, оповещая о конце посадки. Гермиона смотрит на Малфоя совсем по-другому. Без обиды, злобы или непонимания. Находит в себе силы улыбнуться. — Поезд скоро тронется. — Верно, — Малфой цыкает и вдруг, вытащив руку из кармана пальто, кладёт ей на плечо. От касания веет прошлым, давно забытым и навсегда потерянным. — Спасибо тебе за всё, Гермиона.