Часть 4. Дикая трава

      Бруклин хотела продраться через заросли. Чтобы было трудно, чтобы царапало кожу и драло одежду. И чтобы за зеленью и ветками не видеть своих ног. Но зарослей здесь не было, поэтому Бруклин пришлось довольствоваться вялой осокой.       Ей опять было скучно и уныло. Стоял облачный июнь, школа закончилась пару дней назад, но Бруклин и маму ждала возня с документами, потому что Бруклин опять переводилась. Ей было не жалко от слова совсем, она даже позлорадствовала, когда слушала за дверью кабинета, как директор беседует с ей мамой и пытается сохранять спокойствие. Говорил он в общих чертах всё то же самое, что предыдущие: мол, Бруклин злодейка, она девочка совершенно беспринципная и такой лучше подумать о школе для трудновоспитуемых детей, чем портить жизнь и себе, и другим. Бруклин было всё равно. Новая школа будет такая же, как остальные. Пускай её даже упекут в эту тюрьму для трудных детей, на это тоже всё равно. Вообще на всё, как вы ни старайтесь. Бруклин воплощение слова «плевать». Как же ей было всё равно и совершенно не стыдно, она этим даже немного гордилась. Только маму немного жалко, она школа от школы становилась всё печальней и как будто тонула в безнадёге. Но Бруклин молча загадала, что в новой школе она просто ни с кем не будет говорить, даже с учителями. Только учиться, тихо и почти незаметно, чтобы про неё просто ничего не знали и к директору не вызывали, тогда матери не придётся волноваться. Но мысли о новой школе вгоняли в мрачную тоску. Поэтому Бруклин сбежала погулять в погоне за дикой травой и старыми ощущениями.       Дома около фермы, меж платанов, рос косматый бурьян. Бруклин помнила, что когда она была маленькая, по окрестностям начали гулять волнения и появились люди со странными ружьями, не похожими на те, которые Бруклин знала. Мама потом объяснила, что никакие это не ружья — это автоматы. И когда автоматы заговорили, Бруклин спряталась в бурьяне. Она помнила, как горячим днём раздались выстрелы. Было не очень страшно, Бруклин привыкла, что временами здесь стреляют, но когда кто-то закричал, она уже испугалась. А мамы рядом не было. Поэтому Бруклин, бродившая около фермы, заползла под сорную траву, укрывшую её с головой, и замерла.       Бруклин не скучала — она глазела на солнце через густые заросли, считала листья платанов, которые шумели высоко-высоко, сбивалась и начинала сначала. К ней приходил броненосец. Вернее, Бруклин слышала шорох в траве и успела заметить бока, укрытые пластинами, прежде чем броненосец свернул обратно и затерялся. Её навещали бабочки, заплутавшие в дремучем бурьяне, муравьи и жук-носорог.       Домой она пришла, когда захотелось есть. Пришлось успокаивать маму, что она не потерялась и что лицо это не койот расцарапал, а она сама. Ну, о травку, она просто везде росла, не пускала обратно. Бруклин с младенчества знала, что с чужими уходить нельзя, поэтому гуляла сама по себе, она ведь не чужая. Когда она потом издалека видела стволы автоматов, то всякий раз окольными путями пробиралась к зарослям, потому что решила: там её никто никогда не найдёт. И это место было надёжней всех прочих. А как интересно было потом вылезать оттуда — Бруклин оставалась в восторге, выдирая клоки волос из цепкой хватки дикой травы. Было немножко больно, но зато она чувствовала себя жуть какой самостоятельной. Да и сами заросли, где было тихо и никого кроме неё, Бруклин любила — там спокойно думалось, даже когда где-то далеко стреляли.       Ей вдруг срочно понадобилось вспомнить, каково это — выбираться из бурьяна, от нетерпения аж кожу покалывало. Поэтому Бруклин забрела на окраину Бруклинского парка, туда где вдоль канавы тянулась осока. Но она была так плоха, в ней даже запутаться не получалось. Хотя что взять с осоки? Она едва доставала до колен, требовать от такой травы силы и красоты бурьяна было бы нечестно. Но хотелось снова вспомнить то ощущение, очень хотелось, прямо до невнятного беспокойства, привёдшего её сюда. Поэтому Бруклин хмуро поглазела на траву и принялась запутываться в ней сама.       Осоки, разумеется, хватило только на ноги. Бруклин как могла намотала её на кроссовки, впуталась, насколько позволила недлинная трава. И стала идти. Это было совсем не то, но ноги стянуло приятной тугостью. Осока даже не пускала Бруклин сделать шаг. Ну, первые секунд пять, потом она просто порвалась с сухим треском. Бруклин раздосадованно шлёпнула по ней кроссовком. Ей хотелось ещё и больше, так что пришлось снова запутываться в траву.       Бой носился где-то рядом — Бруклин иногда слышала его повизгивания и возню. Гулял Бой без поводка. Было бы так скверно, если бы пришлось постоянно цеплять на него эту убийцу свободы. Но к счастью Бруклин, на окраинах за этим не особо следили, и она держала Боя на поводке лишь. А в парке пускай бегает, большой дурак, хоть устанет и не будет громить квартиру.       С каждым разом Бруклин выдирала осоку всё с большей силой, быстрее и с более громким треском. Носки с кроссовками были измазаны в травянистом соке, он немножко пах и запах даже долетал до Бруклин. Рвать траву было приятно, она даже как будто сопротивляться начала, и это было ещё лучше. Бруклин громко сопела и вцепилась в осоку руками, втирая травяные огрызки ботинком в землю. И ей так нравилось слушать, как осока с хрустом лопалась, будто её тонкие зелёные позвоночники ломались.       Ноги обмотались травой так, что их едва было видно. Бруклин с силой рванула правым голенем вперёд. Осока затрещала, но до конца не отпустила. Бруклин поняла, что ей наконец дали отпор, что теперь осока может носить гордое звание бурьяна. А потом равновесие покинуло Бруклин, она завалилась вперёд и грохнулась в канаву. Осока всё же разорвалась.       От воды вмиг стало холодно, а вверх взметнулись грязные брызги. Бруклин макнулась лицом в тинистую воду, ударилась коленом и стала судорожно искать руками берег. Земля под пальцами заскользила. Бруклин перевернулась, отфыркиваясь от тины, сумела подняться и оказалась по колено в воде. Она в крайнем смятении уставилась на грязную воду, стекавшую с футболки на длинные шорты.       — М-да, — пробормотала Бруклин. Она утёрла лицо, убрала мокрые волосы, укравшие с собой тину, и крикнула: — Бой! Сюда иди, обормот. Нам домой пора.       Ухватившись за осоку, которую она теперь зауважала, Бруклин выкарабкалась из канавы. В кроссовках хлюпало и вместе с тем появилось странное ощущение, когда Бруклин похромала к тропинке. Пальцы в мокром носке вдруг скользнули вперёд и коснулись земли.       — Э, — возмутилась Бруклин и выбросила ногу вперёд, чтобы посмотреть, с какой стати её пальцы вынырнули из кроссовка.       Подошва на нём совсем отошла и висела на добром слове. Кроссовок раскрылся на две части, носок облепила парковая земля.       Бруклин запрокинула голову и раздосадованно проревела в небо:       — А-а! Miststueck долбучий!       Она шлёпнулась на траву, сердито расшнуровала кроссовок и повертела, оглядывая со всех сторон. После этого она поняла, что ситуация действительно дерьмовая. Она угробила единственные приличные кроссовки. А всё из-за этого Бруклина, из-за тупого Нью-Йорка, из-за всех прочих Штатов, где всё не так, как в Техасе. И бурьяна у них нет приличного, и дорог, и даже обуви.       — Verdammt город, — прошипела Бруклин, позабыв половину английских слов. — Arschgeig! Wichser-ботинок. Ду… Дурак.       Она сжала кроссовок в пальцах и захотела было швырнуть его в канаву, но передумала. Ладно, дома придумает что-нибудь, хоть изолентой примотает. Дядя Кэден однажды делал так, когда его любимые сапоги потеряли подошву. Правда, им было уже лет десять, так что их всё равно пришлось отправить на покой. Но они протянули на месяцок больше положенного. Дядя Кэден вообще любил изоленту, говорил: «Вот это славное дело!», а так он говорил исключительно про неё и барбекю, а значит изолента действительно была полезной вещицей.       Бруклин выжала край футболки, оттянула шорты за карман и махнула рукой. Бой вынырнул из-за деревьев, перепрыгнул через канаву и весьма удивился виду Бруклин. Он ткнулся носом в край шорт и пару раз лизнул стекавшую с водой тину. Ему не понравилось.       — Уйди, — буркнула Бруклин, отодвинув его морду, угрюмо уставилась под ноги и зашагала к дальнему выходу.       Она знала, что мама опять расстроится, поэтому решила, что сразу всё выстирает, как вернётся. Кроссовки тоже, им всё равно пора мыться, а потом будут сохнуть у окна. А потом изолентой их…       Бруклин и правда была уверена, что новая школа окажется такой же канавой. Потому что здесь всё о-ди-на-ко-во-е. Не может быть в Бруклине хорошего, ничерта тут хорошего нет, только мама, Бой и старые вещи. Но все они всё равно приехали из Техаса, так что Бруклину в этом деле засчитывалось ровно ноль очков. Учиться Бруклин было впадлу. С оценками-то всё было хорошо, но с поведением конкретная лажа. Заместо него зияла огромная дырень. В Техасе у Бруклин таких проблем не наблюдалась — она их себе не создавала. Дома она была в меру послушной, в меру как все, но самое главное, это что всё вокруг располагало к тому, чтобы никому не досаждать. А в Нью-Йорке все прямо-таки нарывались. Бруклин не могла не огрызаться назло им. Учителя так и говорили по началу, когда ещё думали, что она их слушает: мол, она девочка способная, она может, если хочет, только вот почему-то не хочет. Она пропускала все слова мимо ушей, совершенно не раскаиваясь, потому что и так знала, что не тупая. У Бруклин получалось учиться. Но она не хотела учиться в этом чужом нудном городе, где люди врали друг другу. Она была уверена, что все здесь насквозь фальшивые, не то что дома. Улыбались друг другу не по-настоящему, врали при первой встрече в лицо, что вы подружитесь и учиться вместе будет круто, а потом оказывались нихрена не так. Одно scheisse, а не город.       Бой, совершенно счастливый и безмозглый, вертелся рядом, периодически притаскивал палки, чтобы Бруклин бросала, и норовил куснуть её за ногу. Палки Бруклин швыряла на славу, но второго делать не давала и шлёпала Боя по носу. Пахла она илом и застоявшейся водой, на неё оборачивались и провожали неприятными взглядами. Бруклин исподлобья смотрела в ответ, на одного ребёнка, тыкнувшего в неё пальцем, зарычала. Пускай её считают дикой и страшной. Это лучше, чем если бы про неё думали, что она их боится, стыдится и хочет спрятаться. Бруклин на самом деле не хотела, ей было нап-ле-вать. А ещё она на самом деле страшная, суровая девочка из Техаса со звериными манерами. Пускай боятся.