Пьеса седьмая. Письма

      Дягилева приоткрыла глаза. И снова темно. Сейчас, скорее всего, ночь. Отвратительное время для чего-то возвышенного. Ночью, конечно, часто приходит вдохновение, но если утром перечитать всё то, что написано под покровом ночи, очарование исчезает, необыкновенные строки превращаются в пыль. Ночные письма — как случайная половая связь. Ведь ночь — время смерти светлой стороны души.       Ночью Бог был особенно жесток с ничтожеством.       Лицо Янки горело болью. Широко открыв глаза, девушка села и чуть притронулась к своей щеке. Чувствовать боль и засохшие дорожки крови было гораздо приятнее, чем слушать невыносимую правду из уст Бога.       Бог никогда не кричал. Спокойным ледяным тоном он чеканил слова и ранил ими сильнее, чем могут тысячи ножей. Сами слова были ласковы, но собираясь в предложения, они отравляли и кололи. Почему? Это же всего лишь письма. Очень честные, откровенные и приятельские. За что он был так зол на нее и добр к ней? Янка запрещала себе думать об этом. У Бога должно быть достаточно причин для такого поведения.       Вчера, а может быть, сегодня Бог оборвал свою жестокую рацею и ударил плачущую Янку. И еще раз. И еще.       Когда Дягилева теряла сознание, Летову приходилось обливать ее водой, чтобы она пришла в себя. Ожила. Кровь, стекающая по лицу, перемешивалась со слезами, словами, водой и письмами, но Дягилева была счастлива.       Бог ее любит.       Даже несмотря на то, что она давным-давно мертва.