15. Мучительно даже дышать

Гермиона сидела в библиотеке уже почти час, и вечер за окнами сгущался, окрашиваясь в глубокие синие тона. Сквозь высокие витражные стекла пробивались последние лучи заходящего солнца, ложась длинными пыльными полосами на старые деревянные столы. Скоро мадам Пинс начнет всех выгонять — это чувствовалось в воздухе, в её неторопливых, но целенаправленных шагах между стеллажами, в том, как она всё чаще поглядывала на большие песочные часы у входа. Занятие у Снейпа прошло, если оценивать чисто технически, успешно. Зелье было сварено безупречно, и даже необходимость пить своё творение не привела к катастрофе — только к леденящему моменту всеобщего напряжения и к её собственному учащённому сердцебиению, которое долго не желало успокаиваться. Но успех этот был победой, выжавшей из неё все нервы. И не столько из-за зелья, сколько из-за молчания и того взгляда, которым Драко покинул класс. Тренировка у Драко должна была закончиться. Она мысленно прикидывала расписание, сверяла его с положением солнца за окном. Скоро он здесь появится. Эта мысль заставляла её сердце биться чаще, а пальцы — нервно перебирать уголок пергамента, на котором она тщетно пыталась делать заметки по древним рунам уже третью попытку. Над строкой «энергетические узлы барьерных чар» плавали не руны, а его бледное, уставшее лицо, его спина, уходящая в темноту коридора. Конечно, если он планировал появиться. Эта оговорка возникла в сознании сама собой, холодным, колющим уколом сомнения. А если нет? Если его охватил тот самый всепоглощающий страх, и он решил отступить, замкнуться, отказаться от этой рискованной попытки поговорить? Если утреннее «надо поговорить» было порывом, а вечернее благоразумие всё перечеркнуло? Она откинулась на спинку стула, слушая, как тикают огромные библиотечные часы. Каждый щелчок отмерял секунды ожидания, которые растягивались в минуты. Она ловила каждый отдалённый звук — скрип двери в дальнем конце зала, шёпот пары первокурсников у полок с начальной трансфигурацией, лёгкий шорох страниц. Но не слышала знакомого, размеренного шага, не улавливала запаха прохладного осеннего воздуха и чего-то ещё, что было уникально его — запаха полированной древесины, мятной конфетки и лёгкой, едва уловимой дымки волшебства. Книга перед ней оставалась открытой на той же странице. Текст расплывался перед глазами. Всё её существо было настроено на одно — на звук открывающейся двери и появление той самой, единственной фигуры в проёме. Ожидание стало почти физическим — тяжёлым и тёплым комом под грудью, где серебряный кулон, казалось, бился в такт её тревожному пульсу. Она почти задремала — или это было просто защитной реакцией уставшего мозга, — прикрыв глаза, почти сразу услышала шаги. Не торопливые и не случайные, а ровные, отмеренные, узнаваемые даже сквозь сонную дымку. Это он. Она подняла на него взгляд, и прежде чем успела подумать, её губы растянулись в мягкую, сдержанную улыбку — не радостную, а успокаивающую, будто она пыталась этим жестом разгладить морщину напряжения у него на лбу. — Как тренировка? — спросила она, и её голос прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине библиотеки. Он молча опустился на стул напротив, его движения были медленными, будто каждое стоило ему усилий. —Нормально, — ответил он, отводя взгляд куда-то за её плечо. — Многие ведут себя воодушевлённо. Все надеются победить в этом году. — Он проговорил это отстранённо, словно речь шла о погоде или о чужой команде. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Оба понимали — они здесь не ради светской беседы. Гермиона слегка склонила голову набок, её взгляд, тёплый и настойчивый, мягко подталкивал его: Расскажи. Я слушаю. Драко вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Он наконец посмотрел прямо на неё, и в его глазах не было ни намёка на привычную насмешку — только усталая решимость и бездонная тревога. —Я скоро еду домой. И мне надо стереть память, — произнёс он отстранённо, будто речь шла не о нём самом, не о его собственных мыслях и воспоминаниях, а о технической процедуре. — Что? Зачем? — Гермиона отпрянула, как от удара. — Магия, связанная с головой, мыслями, памятью… это очень опасно, Драко! Она буквально может за пару секунд превратить тебя в… в не-тебя! — С каждым словом её возмущение росло, подпитываемое страхом. В конце она не выдержала и шлёпнула ладонями по столу, отчего взметнулось маленькое облачко пыли. — Я знаю, — тихо, почти шёпотом, ответил он. Его спокойствие было хуже любой истерики. — Твои родители… они что, просматривают твои воспоминания? — спросила она, и в её голосе прозвучало отвращение. — Можно и так сказать, — его губы искривились в горькой усмешке. — Но всё… намного сложнее. И в этот момент Драко медленно протянул через стол свои руки. Он не стал брать её ладони — он сдал их, развернув внутренней стороной вверх, в безмолвном, отчаянном жесте откровения. В жесте, который говорил: Смотри. Видь. Пойми. И она поняла. Ледяной ужас сковал её изнутри. Всё стало на свои места. Дело было не в ней. Не в их романе, который, конечно, взбесил бы его родителей. Он боялся не того, что узнают о «грязнокровке». Он боялся того, что скрывалось под манжетами его рукавов. Боялся, что в его памяти найдут следы предательства, намёки на план, мысли о спасении. Боялся, что в его мыслях обнаружат измену Тёмному Лорду. Воздух вырвался из её лёгких коротким, беззвучным выдохом. Она смотрела на его открытые ладони, будто видя сквозь кожу, через ткань, на тот чёрный знак, который был клеймом и смертным приговором одновременно. Страх, холодный и безжалостный, сжал её сердце. Это было в тысячу раз страшнее, чем она могла предположить. Она замолчала, и в тишине библиотеки её голос стал тише, приобретя оттенок сосредоточенного, почти клинического анализа. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство перед собой, будто читала невидимый учебник, разложенный в воздухе. — Легилименцией можно считывать воспоминания, — начала она медленно, растягивая слова. — И визуальные образы в памяти. По сути, самые яркие, эмоционально окрашенные. Но всё равно — расплывчато. Потому что даже мы сами не сможем вспомнить точных слов из диалога, произошедшего сегодня с утра. Отделять истинные воспоминания от фантазий и снов… да, возможно. Но опять же — только если мы сами их не путаем. Она наконец перевела взгляд на него, и в её глазах был страх — и за себя, и за него. — Однако читать мысли так, как если бы они были написаны на бумаге, легилименция не может. Это не телепатия в чистом виде. Это… наведение на резкость. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Тебе надо будет концентрироваться на других ярких воспоминаниях. Совершенно не касающихся… нашего дела. Наполнить передний план чем-то другим. Шумом, чтобы не расслышали шёпот. — Это легче сказать, чем сделать, — фыркнул Драко, и в его голосе прозвучала горькая, усталая усмешка. Но его руки, лежавшие в её ладонях, не дрогнули. Он не отнял их. Наоборот, его пальцы слегка сжали её руки, будто ища в этом касании точку опыта, якорь в бушующем море собственных тревог. Это был жест не просьбы о помощи, а молчаливого принятия её участия в его беде. — Но попробовать-то можно, — твёрдо сказала Гермиона, отвечая на это давление лёгким, ободряющим сжатием. — Я, конечно, не профессионал в легилименции… — она на мгновение сморщила нос, — но теорию знаю идеально. И практиковалась… в ограниченных рамках. Надо будет выстроить барьер. Не стену — её сразу заметят и попытаются проломить. А скорее… мираж. Отвлекающий манёвр. Она замолчала, обдумывая план, её взгляд снова стал отсутствующим. В тихой библиотеке, в сгущающихся сумерках, они сидели, держась за руки через стол — не как влюблённые, а как сообщники, разрабатывающие отчаянный план спасения. Предстоящая поездка домой из абстрактной угрозы превратилась в конкретную, смертельно опасную операцию, исход которой зависел от прочности его памяти и хладнокровия её разума. — Я могу попробовать прочитать твои воспоминания сейчас, — предложила Гермиона, стараясь звучать деловито, хотя её пальцы всё ещё слегка дрожали. — Чтобы понять, что может увидеть сторонний наблюдатель. — Это так глупо, — прошептал Драко, отводя взгляд. Его уши покраснели. — И так наивно… но будто у меня есть выбор. — Он тяжело сглотнул, глядя куда-то в тень между стеллажами. Открывать кому-то свои воспоминания — даже ей — было невыносимо смущающе, словно его заставляли раздеться догола при всех. — Хорошо. Давай. Гермиона с преувеличенной важностью взяла свою палочку, как хирург — скальпель. Сосредоточенно, чётко выговаривая каждый слог, она произнесла заклинание и коснулась кончиком палочки его виска. И погрузилась в ворох картинок, звуков, ощущений. Череда тренировок по квиддичу, где он парил в небе, чувствуя ветер и полную власть над полётом — моменты редкой, чистой уверенности. Занятия по Защите, где ловил каждое слово Снейпа или Могу, жадно впитывая знание, которое что-то значило. Мелькающие, как вспышки света, лица родителей — холодная гордость отца, редкая, сдержанная улыбка матери. И о боже, как часто оказывается он на неё смотрел. Тот момент, когда она вышла в голубом платье на Святочном балу, и у него перехватило дыхание — а потом та же она, рыдающая на лестнице, и острое, колющее чувство вины, с которым он тогда не знал, что делать. Каждая их посиделка в библиотеке — не как ряд событий, а как цепь её улыбок, вздохов, как она покусывает кончик пера. То, как он писал ту валентинку, скомканную и переписанную десяток раз. И их поцелуй — в памяти он был таким ярким, таким ослепительным, насыщенным каждой деталью, тепло, запах её волос, как дрожали её ресницы, что казалось — в реальности такого просто не могло быть! Это было больше, чем сама реальность. Мелькнула ссора с Пэнси, её обидные слова, и тут же — выпивка с мальчишками, глоток жжения и громкий, почти истерический смех Рона Уизли. И снова — она. В Большом зале, в солнечном луче. В коридоре, сердито нахмурив брови. Во дворе, с книгой на коленях. Гермиона решительно вышла из воспоминаний, как ныряльщица, выныривающая на поверхность. Она открыла глаза, отстранилась, и поняла, что у неё горит всё лицо. Щёки пылали, уши горели. Она чувствовала этот жар, будто сама только что пережила все эти моменты, будто подглядела за чем-то слишком личным, слишком… интенсивным. Она не могла смотреть на него. Уставилась на свои руки, сжавшие палочку так, что костяшки побелели. — Ну… что? — спросил Драко хрипло. Его голос звучал неестественно громко. Он тоже не смотрел на неё, уставившись в деревянную столешницу, но его шея и края щёк тоже залились лёгким румянцем. — Эм… — Гермиона прочистила горло, с трудом подбирая слова, свободные от того потока эмоций, который только что обрушился на неё. — Я… видела. Много… тренировок. Занятий. Твоих родителей… — Она замолчала, чувствуя, как жар разливается по шее. Сказать «и меня» казалось невозможным. — Воспоминания… они очень… яркие. Эмоциональные. Особенно… особенно положительные. Или очень напряжённые. Она рискнула поднять на него взгляд. Он смотрел на неё теперь, и в его серых глазах читалась смесь стыда, уязвимости и какого-то вызова. Ну? И что ты об этом думаешь? — Ну? И что ты об этом думаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучал вызов, смешанный с уязвимостью. Гермиона насильно заставила себя дышать ровнее и собраться. Она откашлялась, сгоняя комок волнения из горла. —Я думаю, что по этим воспоминаниям можно сказать… что ты обычный молодой человек, — начала она, стараясь говорить методично, как на уроке. — С обычными переживаниями, личными победами, учебными буднями. Самые подозрительные моменты — это… наши частые посиделки в библиотеке. Но и это можно объяснить, — она потупила взгляд, её пальцы нервно перебирали край пергамента. — Страстью к учёбе. И… лёгкой влюблённостью в обычную, ничем не примечательную студентку Хогвартса. — Последнюю фразу она проговорила смущённо и тихо, почти шёпотом, окончательно отведя глаза в сторону. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и уже более твёрдо продолжила: —Единственное, что я могу предложить — создать ещё больше именно таких… отводящих подозрения воспоминаний. Сознательно. Чтобы они лежали на поверхности и перекрывали всё остальное. Наполнить передний план именно этим сюжетом. Драко прокашлялся после этих слов, и в его кашле слышалось что-то между удушьем и смехом. Он наклонился через стол чуть ближе, и в его прищуренных глазах вспыхнула знакомая, острая искорка. —Гермиона Грейнджер, — произнёс он с преувеличенной медлительностью, — ты что, со мной флиртуешь под видом стратегического планирования? В этот момент из-за ближайшего стеллажа с громким шуршанием широких одежд прошла мадам Пинс. Ещё несколько секунд назад её не было видно, но теперь она стояла рядом с их столом, и её остекленевший взгляд был направлена на них поверх очков. — Всё на сегодня, — проскрипела она без эмоций. — Заканчивайте. Я закрываю библиотеку. Её слова, прозвучавшие как ледяной душ, оборвали и смущение, и зарождавшийся спор. Гермиона, всё ещё с пылающими щеками, начала лихорадочно сгребать книги в сумку. Драко откинулся на спинку стула, его насмешливое выражение лица сменилось привычной маской отстранённости, но в уголке глаза ещё дрожал отсвет недавней дерзости. Их разговор был грубо прерван, оставив в воздухе невысказанные слова, смешанное чувство стыда и солидарности, и ясное понимание: подготовка к его возвращению домой только что перешла на новый, куда более личный и опасный уровень. Они молча шли по пустым коридорам. Скрываться или торопливо расходиться было бессмысленно — вокруг ни души, лишь пляшущие тени от факелов на старых камнях. А если кто и увидит… мелькнуло у Гермионы, новая волна сплетен — сущая ерунда по сравнению с тем, что может ждать его дома. Эта мысль, холодная и тяжёлая, сопровождала каждый её шаг, пока они не дошли до развилки, где их пути расходились: ей — вверх, в гриффиндорскую башню, ему — вниз, в сырые подземелья Слизерина. Гермиона остановилась у высокого стрельчатого окна. Сквозь свинцовые переплеты открывался вид на ночное небо — звёзды сегодня ярко искрили, рассыпаясь по бархатному пологу, а луна казалась невероятно чистой, заливая всё вокруг серебристым, призрачным светом. Она повернулась к Драко. Тот уже стоял, облокотившись боком о холодный камень подоконника, и его взгляд, отблескивающий лунным сиянием, был прикован к ней. — Не хочется этого признавать, но… я буду переживать, когда ты уедешь, — тихо проговорила она, и слова повисли в морозном воздухе между ними, уязвимые и честные. — Грейнджер, из-за тебя это становится ещё мучительней, — ответил он, и в его голосе не было привычной колкости, лишь усталая откровенность. — Что «это»? — не совсем поняла она. Вместо ответа он медленно протянул руку, нашел её пальцы, слегка выглядывающие из-под складок мантии, и потянул на себя — не грубо, а настойчиво. Она не сопротивлялась, позволив ему подвести её ближе. Её дыхание стало глубже, ровнее — видимо, она пыталась успокоить бешено колотившееся сердце. Другой рукой Драко мягко приподнял её подбородок, заставив смотреть прямо на себя. — Мучительно то, что ты переживаешь обо мне, — начал он тихо, приближая лицо к её лицу. — И мучительно то, что смотришь на меня… и то, что не смотришь. Мучительно, что мы не можем даже поговорить, когда есть люди рядом. — Его голос стал шепотом, тёплым дыханием касаясь её губ. — Мучительно и то, что ты пытаешься спасти меня, хотя вообще не обязана этого делать. И мучительно то… что когда тебя нет рядом, мне мучительно даже дышать. Последнюю фразу он проговорил прямо в её губы. И следом за словами пришло прикосновение — мягкое, нежное, исследующее. В этот миг казалось, что не существует на свете зла, что все тревоги растаяли, и каждый под этим звёздным небом счастлив и спокоен. Гермиона инстинктивно положила ладони на его грудь, чтобы чувствовать под пальцами стук его сердца и твёрдую реальность его тела рядом. Её мир сузился до этого прикосновения, до его дыхания, смешавшегося с её дыханием. Драко мягко выдохнул, чуть отстранился, заглянул ей в глаза — будто проверяя, всё ли ещё она здесь, с ним, — и снова прижался к её губам. На этот раз поцелуй был чуть увереннее, но всё таким же бережным. Затем он перешёл на щёку, оставив там несколько лёгких, почти невесомых поцелуев, потом на висок, на лоб… И, наконец, притянул её в крепкое, почти отчаянное объятие, обняв за спину и оставив последний, долгий поцелуй на её макушке. Она ответила на объятие, обхватив его за талию, поняв, что ему сейчас нужно именно это — не страсть, а успокоение, уверенность, точка опоры. Она принялась медленно, ритмично гладить его по спине через ткань мантии, успокаивающим жестом, которым, возможно, когда-то утешала сама себя. — То есть вообще всё… — пробурчала Гермиона ему в грудь, и сама удивилась этой глупой констатации. Она развернула голову, снова глядя в окно, на холодные, но такие умиротворяющие звёзды и луну. Драко тихо усмехнулся, вибрация от его смеха отдалась у неё в ладонях, и прижал её ещё сильнее, будто пытаясь вобрать в себя это спокойствие. Он тоже поднял взгляд к небу, к тем самым ярко искрящимся звёздам. Как бы им ни хотелось иначе, через минут десять им пришлось отлипнуть друг от друга. Расставание было неловким и смущающим — будто они оба вдруг осознали, что только что целовались в пустом школьном коридоре, и что им потребовалась настоящая сила воли, чтобы разомкнуть руки. Пространство между ними снова наполнилось прохладным воздухом и реальностью. — Спокойной ночи, Драко, — улыбнулась она, и в улыбке была и нежность, и грусть. — Спокойной ночи, Гермиона, — ответил он спокойно, даже устало. Видимо, лимит на сильные эмоции на сегодня был полностью исчерпан. Через мгновение они разошлись в разные стороны, их шаги затихали в разных концах коридора. Драко стало спокойнее на душе, а зудящая, мучительная тревога, грызущая его изнутри, наконец чуть утихла, убаюканная теплом её рук и памятью о её дыхании. Гермиона же, поднимаясь по лестнице, думала о странности судьбы. Она всегда мечтала об искренних, нежных чувствах, о том, чтобы быть нужной, занимать главное место в чьих-то мыслях. И всё это ей дал тот, кто когда-то казался ей самым противным и мерзким существом в мире. Ирония судьбы была горькой и прекрасной одновременно. Только время, отмеренное им для этих чувств, оказалось невероятно, болезненно неудачным. Любовь расцвела не на мирной поляне, а на краю пропасти, и каждый их поцелуй отзывался эхом грядущей бури.