Август 83

      Август подходил к концу. С Куйбышева сползала летняя жара, всё реже над покатыми крышами вздрагивал раскаленный воздух, зато солнечный свет из белого зноя с каждым днём всё больше перетекал в уютное медовое золото.       Хорошо стало. Оживился город. Возвращались дети, которых уставшие родители на лето распихали по лагерям. Кто-то, быть может, даже на море ездил, и они с Анастасийской тоже поедут — скоро уже. В сентябре. Школу чуть-чуть пропустят, но это ничего.       Мама говорит, на море в сентябре «самый бархат». Валерка не уточнял, что именно эти слова означают, но некоторым словам, если так подумать, определения и не нужны. Потому что слышишь их — и вроде как понимаешь, на лету схватываешь, что под ними кроется.       А кроется — мечта. Кроется — жизнь.       Бархат на море — это что-то мягкое, это когда камни не обжигают, вода не кусает холодом, а вечером повсюду летают светлячки, мерцают в темноте крохотными огоньками. Здесь, в Куйбышеве, светлячки тоже есть. Lampyris noctiluca, иванов червячок. Про него Валерке Денис рассказывал.       Жаль, конечно, что его уже нет. И что на море с ними Денис уже никогда не поедет.       — Мне мама такой сарафанчик сшила, — голос Анастасийки выдёргивает Валерку из омута мыслей. — Только я тебе его не покажу. У него пояса ещё нет.       — Значит, потом покажешь, — отвечает Валерка. Они останавливаются у подъезда.       Раньше Анастасийка на него обижалась: на то, как у него всё «легко и просто»; на то, что не надо ему всё показывать прямо здесь и сейчас, а, значит, не подразнишь его, не выведешь, не пококетничаешь с ним.       «Такой ты скучный, Валер».       А Валерка — что? Ну да, он скучный. Но и ему в эти девчачьи игры тоже не слишком-то интересно было играть.       Не сойдутся они с ней, не поладят. Так казалось сначала. Хотя Анастасийка нравилась ему, очень нравилась, а сейчас он к ней — не то чтобы привык, а даже… Полюбил, наверное? Почувствовал в ней что-то, чего не чувствовал раньше. Родное. Близкое. Когда не просто любуешься чем-то красивым, но ещё и понимаешь: оно, красивое, тоже на тебя смотрит. И видит тебя, и слышит. А это важно для людей, между прочим.       Без этого ничего между людьми не будет.       — Хочешь, на чай позову? — предлагает Анастасийка. Но Валерка только поправляет выбившуюся из её косы прядку и качает головой.       — Не могу, — говорит он. — Я обещал, что приду.       — А мне ты когда пообещаешь?       — А с тобой я и так. Потому что мне хочется.       Враньё, конечно. В смысле, не то, что хочется, а то, что к Дворцу спорта Валерка идёт будто бы из-под палки. Ну да, обещал. Это тоже правда. Но некоторые обещания даёшь не потому, что кто-то тебя за шиворот тянет, а потому, что они сами из тебя рвутся, просятся наружу, как птицы из клетки.       Три года назад на теплоходе Лёва первым протянул ему руку. Он спросил: дружба? И это тоже было по сути своей обещанием, которое из него вырвалось, выпорхнуло, которое тогда не имело ничего общего с красными галстуками и комсомольскими значками.       Сейчас комсомольский значок красуется на груди у Валерки.       Сейчас и на Лёве надето красное, но это не потому, что без красного нежное закатное солнце способно его спалить.       Просто — форма такая. Это хорошо, когда просто.       Свисток тренера взвивается над стадионом. Наверное, от этого свистка что-то на поле меняется, кто-то куда-то перестраивается, перетекает, но Валерка никаких изменений не видит. Эти ребята — совсем не те, что пинали друг друга за мяч в «Буревестнике». У этих — всё по-другому, всё красиво, всё слаженно. Профессионально.       И Лёва — Лёва, конечно, обращается с мячом фантастически.       За три года он стал выше и шире в плечах, вообще превратился в пионера с плаката. На таких, как он, страна надеется. Таким, как он, горн в руки дают, чтоб за собой вели. И не нужны ему для этого никакие «тушки».       Снова звучит свисток.       — Закончили! — слышит Валерка голос тренера. Ребята на поле замедляют шаг. Лёва упирает руки в бока, запрокидывает голову, подставляя лицо солнцу. Дает себе пару секунд, чтобы отдышаться, и лишь затем отходит к трибунам.       — Привет, — улыбается он. Его ладонь — горячая и сухая. — Давай у проходной? Я быстро.       Когда они добираются до парка, на Куйбышев уже опускается сиреневый вечер. Загораются фонари вдоль аллеи, издалека — с танцевальной площадки — доносится бойкая весёлая музыка.       — Мне тут отец из Москвы прислал. — Лёва лезет в сумку, доставая оттуда тетрадь и вынимая вложенные в неё листы. — Олимпиадные задания. У профессора какого-то выклянчил. Глянь?       Валерка бегло просматривает задачи. Выглядит сносно. Первые три они уже точно решали, с четвёртой совсем недавно разобрались…       — В шестом, — подсказывает Лёва. — Это вообще что за «а» такое? Уравнение с двумя переменными?       — Нет, — немного подумав, отвечает Валерка. — Это параметр.       — Что за параметр?       — Ну, параметр. Ты его не находишь. Ты даёшь ему какое-то значение — а потом само уравнение решаешь.       — И как я пойму, какое значение надо дать?       — Ну вот… Как-то. Тебе это уравнение надо не просто решить, его надо исследовать. — Валерка возвращает Лёве листы: всё равно на ходу они ничего не нарешают. Лавочку бы найти. — Все значения параметра можно разбить на интервалы. Например, если параметр меньше трёх. Вот он стоит в знаменателе. Здесь — видишь? «А» минус три. Знаменатель равняться нулю не может. Значит, три — пограничная точка. Значит, берёшь какое-нибудь значение меньше трёх, ну, допустим, ноль. Подставляешь в уравнение. Находишь «икс». Потом больше трёх, допустим, четыре. И так далее.       — И ответ как будет выглядеть?       — На таком-то интервале «а» значение «икс» — такое-то. На таком-то — какое-нибудь другое.       — Ясно.       Лёва вздыхает. По правде говоря, такой вздох от него слышать странно. Не то чтобы прям неправильно, но как-то… Иррационально, что ли? В Лёве всегда столько энергии, столько жизни… Кажется, он вообще никогда не устаёт.       Но люди устают, а Лёва всё-таки человек. У него школа, секция. Олимпиада. И региональный турнир ещё скоро.       Как он справляется со всем? Как такие, как он, справляются?       — Поехали со мной? В Москву? — вдруг предлагает Лёва.       Валерка теряется.       — Как? — спрашивает он только. Тихо спрашивает, вполголоса, будто кто-то из прохожих способен ненароком выведать все его тайны из этого короткого «как».       — Просто. — Лёва пожимает плечами. — Ты же лучше меня во всех этих штуках разбираешься. Ты поступишь. Ты умный. Ракеты будешь строить, а я в космос на них полечу.       — Мне нельзя, Лёв.       — Почему?       — Потому.       Лёва останавливается, заглядывая Валерке в глаза. И Валерка тоже глядит ему в глаза. Прямо. Не отводит. Так и хочется спросить: ты что, не понимаешь? Не хочешь понимать? Ты — забыл?..       — Что будет, если я сорвусь? — Валерка не выдерживает первым. Проигрывает, значит, в эту игру — в молчанку, в гляделки или во что ещё там.       — Не сорвёшься.       — Ты откуда знаешь?       — Знаю. Послушай, — просит Лёва, опуская руку на Валеркино плечо. — Что было бы, если б каждый человек на земле начал так рассуждать? Если бы хирург брал в руки скальпель — а потом думал: я ж ошибиться могу! И клал его на место. Или математик какой, физик-ядерщик, ничего не стал бы рассчитывать и решать, потому что страшно. А люди на АЭС? Валер! От их работы не пара-тройка жизней зависит, понимаешь? Тысячи — миллионы — людей пострадают, если однажды они ошибутся. Но они же работают. Они идут и учатся. И рискуют. Потому что знают: они своим бесстрашием принесут куда больше пользы, чем если будут всю жизнь прятаться по углам. Никто не называет их героями, но они совершают подвиг каждый день. Что, думаешь, мы и в Москве заброшку не найдем? Игорь не поедет — ну и ладно. Значит, я тебя буду поить.       Валерка дёргается, будто его ударяет током. Сбрасывает Лёвину руку, отходит на полшага назад. Злость поднимается в нём, вскипает, как волна. Хочется накричать, хочется возразить — только на что?..       Лёва ведь прав.       Люди — обычные люди — рискуют каждый день. Обычные люди совершают подвиги.       А он, получается, трус. Хоть и вампир. И спать ему не надо, и даже есть не надо. Разве что пить.       Иногда.       — Кровь не только вампирам нужна. Люди делятся кровью, Валер, — говорит Лёва тихо, и не слушать его — невозможно.       В нём столько энергии. Столько жизни. И правды в нём тоже — очень и очень много.       — Люди всем делятся. И я с тобой поделюсь. Я с тобой вообще всем, чем хочешь, поделюсь.       — И я буду ракеты строить, — эхом отвечает Валерка, словно примеряя на себя эту мысль, словно пробуя её на вкус. А она — сладкая. Она, наверное, даже слаще, чем тёплая живая кровь.       — Да, — улыбается Лёва. — А потом, может, даже в космос полетим. Вместе.