Часть 1

Жарко. Она ненавидит этот проклятый остров, желание свалить с которого появилось сразу же, как только нога ступила на твердую землю. Она ненавидит это чертово лето, которое длится уже как будто целую вечность, на самом деле только 36 дней. Она ненавидит это невыносимое пекло, от которого башка дурнеет и это ужасно бесит. Она здесь все ненавидит... Дома было лучше. Там было море. Соленая студеная прохлада, исходящая от большой воды, она ощущается днем и ночью даже в самых отдаленных уголках гетто. Крики наглых чаек, некогда так раздражавшие, а теперь навевающие лишь тоску по дому. Запах йода и водорослей, приятно щекочущий ноздри, хочется набрать побольше воздуха в легкие, заполнить их до самого горла. Нескончаемый шум волн, перекатывающих разглаженные водой камни по морскому дну. Выброшенные после шторма на берег палочки-веточки — просоленные, хрустящие и ломкие, рапаны — твердые и шероховатые, пахнут... странно. Яркие слепящие блики на поверхности, над ними — небо, высокое и чистое, огромное и свободное, под ними — глубина, неизведанная и жуткая, темная и холодная. Белый осадок на загорелой коже и выгоревших светлых волосках. Бодрящие брызги, бросаемые в лицо порывом свежего ветра, заставляющие сощуриться или прикрыть глаза полностью, подставившись ласковому солнцу. Волны лижут гудящие ступни, остужают их, пускают вверх по икрам и бедрам песок мурашек, забирают усталость и оставляют взамен на коже пену, которая тут же пузырится и лопается. Щекотно... Вот бы снова окунуться в эту горькую прохладную воду… Вот бы снова увидеть море… Энни открывает глаза, возвращаясь в душную знойную реальность, и как раз вовремя: успевает увернуться от недоумка-Конни, которого кинул через бедро Йегер. Молодец, быстро учится. Она не спеша лавирует между тренирующимися кадетами 104-го и старается не попасться на глаза Шадису, этому садисту, заставившему их лупить друг друга в нестерпимую жару. Обычно Энни охотно спаррингуется, однако недели хватило, чтобы понять, что достойных противников тут всего ничего. Интересно только с Микасой, но она сейчас занята, так что… До слуха доносятся крики: — Арлерт! Какого черта?! Мм? — Извините! Ха, сопля опять огребает. — Ты — позор человечества! Я еще никогда не встречал такого заморыша как ты! — Но я стараюсь, сэр! — Мало стараться! Значит слушай сюда, дерьма ты кусок, сейчас устроим спарринг. Победишь — так и быть, я засчитаю тебе рукопашку, продолжишь учебу, а если продуешь, — Шадис подсгибает колени, становясь вровень с лицом перепуганного мальчишки, заглядывает тому в глаза и произносит тихо-тихо, — вылетишь отсюда со скоростью пушечного ядра, осваивать целину на новых землях. Кто-то вляпался по самые… — Леонхарт! Что? — Хватит отлынивать! Тащи свою задницу сюда и надери задницу этому слюнтяю! — Почему я?! — Потому что Я так сказал! — инструктор делает страшное лицо и большие глаза. Сейчас вывалятся, думает Энни и ловит на себе испуганный взгляд Арлерта. Он замер вполоборота и весь побледнел, уставившись на нее округлившимися глазами, словно она — титан (ха-ха), дышит едва-едва и вот-вот хлопнется в обморок. Энни приглядывается, и... кажется... у него дрожит нижняя губа? Да он ее боится! Это просто унизительно: ставить ее с ним. Леонхарт обреченно мотает головой и нехотя встает напротив этого недотепы. Скривившись осматривает его с ног до головы. Низкий по меркам парней. Худой, хотя ест, вроде, нормально. По-девчоночьи тонкий, такого даже доходяга-Криста опрокинет на раз-два. Ну что за Недоразумение? Смирившись со своей участью, понурый Арлерт грустно и медленно подбирает с земли деревянный нож, прижимает его к груди подрагивающими руками, делает вдох-выдох, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Энни тоже встает в стойку, встречается с ним взглядом и немного теряется. Глаза у него синие... Прям как море... А еще в них мелькает несвойственная рохле твердость и что-то еще. Кто-то настроен серьезно? Интересно… Резко выдохнув, он срывается с места, несется на нее на полной скорости в упор. Ну что за идиот? Энни, слегка отпружинив, переносит вес тела на левую ногу, готовясь к удару, как вдруг… Как он?.. ... Арлерт уклоняется от кика, ныряет чуть ниже и, обхватив руками корпус Леонхарт, валит ее на землю, поднимая клубы пыли. Тут же получает коленом в бок, но рук не разжимает. От удара с твердым из легких вышибает весь воздух, Энни пытается вдохнуть, но не может: этот заморыш (заморыш ли?) сдавливает ее бока тисками, не дает ребрам расшириться ни на миллиметр. А еще: он утыкается лицом ей в грудь. А еще: все смотрят. Во время борьбы в каких только удобных и неудобных положениях не окажешься с соперником. Энни об этом прекрасно знала и относилась спокойно, но вот некоторые… Уже предвещая вечерние шуточки на тему от придурка-Брауна, она проклинает сегодняшний день. Проклинает чертову тренировку, которая никому тут не сдалась кроме чертова Шадиса, который заставил ее драться с чертовым Арлертом, который… Да что он тут забыл? И на кой черт она вообще подошла так близко к этим двоим? Хотела подслушать, как отчитывают этого растяпу? Хотела умаслить собственное тщеславие? Хотела?! Энни злится. Не на тренировку, инструктора, хлюпика. На себя. И как она только могла так глупо прохлопать его маневр. Откуда только он знал, что она решит бить ногой? ... Он вообще-то умный. А она, видимо, нет. Папа ведь говорил не расслабляться, не терять бдительность, не недооценивать противника. Папа много чего говорил, а она, дура, не слушала... Рассвирепев от собственной недальновидности Леонхарт бьет всем и до чего только сможет дотянуться. Бьет кулаками, локтями, коленями. Бьет по плечам, затылку, спине, бокам. Бьет методично, уверенно, с чувством, вкладывая в каждый удар свою злость, равномерно расходуя ее, словно хорошее топливо, как учил отец. Арлерт слабый, хилый, не выносливый, не закаленный, он не привык к боли. И он скоро отвалит. … Должен отвалить. ... Он не отваливает… … Какого хрена?! Энни старается подавить в себе зачатки зарождающейся паники, упирается ладонями ему в виски, лоб, волосы, пытается оттолкнуть от себя его голову, выиграть немного пространства для действий, но не получается. Парень, стараясь защититься, весь собирается, напрягает плечи, упирается ей в грудину лбом, словно хочет ее забодать. Кряхтит и стягивает ребра еще больше, от чего у нее темнеет в глазах. В моменте она чувствует себя заводской плавильней, в топку которой подбрасывают уголь, раскочегаривая все больше и больше. Телу становится жарче. Из-за выступившего пота одежда начинает неприятно липнуть к телу и мешает двигаться. Сердце стучит чаще, гонит кровь по венам, и она шумит в висках заглушая все посторонние звуки. Дыхание с каждой секундой все глубже и громче, из-за стиснутых ребер ей приходится дышать животом и она чувствует, как сердце начинает биться и там, внизу. Что оно там делает? Он его чувствует? Поняв, что так скинуть его не получится, Энни переворачивает их, упирается в землю руками и коленями, начинает ползти вперед, с усилием протаскивая Арлерта спиной по камням и песку. Тот сползает чуть ниже (теперь уже ее бедра у него под мышками, и Энни может наконец вздохнуть полной грудью), но не отцепляется. Вот же пиявка! От взмокшего тела из-под одежды, как от печки, исходит горячий воздух. Со влажного лба скатывается крупная капля, щекочет, спускаясь вниз по шее, и исчезает где-то под майкой. Наносить удары ногами больше нет возможности, Армин сжался между ее бедер, и она чувствует низом, как часто и заполошно бьется его сердце, а совсем рядом — тянущая тяжесть, там, внутри, такая знакомая, такая просящая, и такая несвоевременная, приводящая в замешательство. Ее это возбуждает? Да ну, бред. Ей просто нравится подраться. Ей просто слишком дурно от нескончаемой духоты, слишком жарко, слишком тесно, и затягивающийся узел внизу живота вовсе никак не связан с плотно прижатым к ней худощавым телом. ... Или связан? Горячая волна поднимается, затапливает шею и лицо, окрашивая кожу в яркий, смущающий. Если кто-то узнает, это будет катастрофа: Райнер с нее живой не слезет, а Берт будет смотреть своими невыносимо-грустными глазами. Во время тренировок она пару раз чувствовала, как у парней вставал. Тактично не давала понять, что заметила, так как понимала, борьба — очень контактный вид единоборств, случайная стимуляция почти неизбежна. Уже после, лежа в своей постели, в темноте и тишине Энни прислушивалась к своим ощущениям, пытаясь понять, нащупать, распознать собственную ответную реакцию на соприкосновение с неестественно-твердым. Что она чувствовала, когда прижималась в борьбе к чужому разгоряченному телу? Адреналин в крови — да. Превосходство — очень часто. Веселье — несомненно. Азарт — бесспорно. Вожделение — ... Почему сейчас? Почему Армин? Господи, это же Армин! Стиснув зубы, она встает на одну ногу, потом на другую, выпрямляется, поднимая себя и повисшего на ней мертвым грузом Арлерта, но пошатывается, и падает обратно, стесывая ладони и колени. Откуда-то снизу доносится сдавленный вскрик, но кольцо рук не отпускает. Ее тело, непомерно тяжелое (она столько не весит!), тянет вниз, пригвождает к земле. Сердце заходится в бешеном темпе, оно стучит и долбит: в груди, в голове, в животе. Бум! Бум! Бум! Дыхание совсем сбилось. Она судорожно втягивает воздух, с шумом выдыхает, не помогает. Чувствует как горячо там, где Армин пытается дышать сквозь ее прилипшую к животу майку. Выбившиеся из прически волосы завились, неприятно пристали к шее, хочется убрать их, но сейчас не до этого: она пытается не отвлекаться на Бум! Бум! и горячую влагу, что начинает пропитывать нижнее белье. Надо срочно что-то придумать. Нож! Нужно выбить у него нож, тогда эта пытка закончится. Энни судорожно шарит ладонями по его плечам, ниже по рукам... Вот он! Пытается отогнуть его пальцы от ножа, но все без толку. Он там прирос к нему?! Очередной бессильный удар и Армин дергается, задевает собой сквозь слои одежды ее промежность, и Энни готова взвыть от того, как сладко отозвалось ее тело на это движение. Она тщетно пытается отстраниться, прервать этот невыносимый контакт, выползти из захвата, потому что, Господи, она же вот-вот... — Да отцепись ты! — выкрикивает почти истерично, только не это... — Не могу! — приглушенный упрямый голос и еще одно неаккуратное, слишком резкое, блять, движение... — Черт... Почему?! — пожалуйста, перестань ерзать... — Если я сейчас разожму руки... то не сдам рукопашку... мхм... меня вышвырнут из кадетского корпуса и я не стану разведчиком... не смогу выбраться за... мм... стены, никогда не увижу море. А я очень хочу увидеть море! Море? Энни вздрагивает от спазма, таки добравшегося до нее, и замирает на секунду, ощущая как внутри все сжимается, а после ее накрывает теплой золотой волной и воспоминаниями о доме. Прохлада. Чайки. Запах. Шум. Палочки. Рапаны. Блики. Соль. Брызги. Волны. Пена. ... Энни сглатывает, облизывает пересохшие губы и ждет еще какое-то время, пока пульсация между ног (только бы не понял) окончательно не сойдет на нет. Она дышит глубоко и громко через рот, жадно пытается наполнить кровь кислородом и успокоить бешеное сердце, что вот-вот сломает ей ребра. Молится, чтобы никто не догадался, не сложил два плюс два и не связал ее красное лицо и тяжелое дыхание с тем, что на спарринге испытывать не полагается. Она опускает голову вниз, чтобы узреть светловолосую макушку притихшего Армина. Он там живой вообще? Судя по тому, что ее до сих пор не отпускают, да. Энни предпринимает очередную попытку подняться, в общем-то ни на что не надеясь, просто потому что врожденное упорство ей так говорит, но, обессилев, валится на Арлерта, окончательно придавливая того к земле. Давно ее так никто... Ноги и руки подрагивают от усталости, они горячие и тяжелые, будто вместо крови по сосудам пустили расплавленный свинец. Пальцы упрямо скребут дорожную пыль, цепляются и никак не хотят сдаваться. Все. Он ее вымотал. Невероятно... Энни задирает голову, проходится по лицам замерших кадетов, собравшихся поглазеть на шоу, находит задумчивого хмурого Шадиса. — Уберите его, — смотрит беспомощно, почти умоляюще. Кит устало вздыхает, натыкается взглядом на деревянный нож, все еще зажатый в побелевших пальцах. — Ладно, отцепись от нее. Смотреть тошно… — Я сдал? — Сдал, сдал... — инструктор отворачивается и не спеша направляется к выходу с тренировочного полигона. Он попытался обезопасить Йегера — не вышло. Он попытался вытурить отсюда Арлерта — снова провал. Ну почему эти юнцы так жаждут умереть?... — С такими солдатами человечеству точно настанет конец… Получив свободу, Энни тут же откатывается и отползает подальше от незаморыша-Армина, словно от чумы. Смотрит на него ошалело, будто увидела впервые: он развалился на спине раскинув руки и ноги в стороны и крепко зажмурив глаза, тоже пытается отдышаться, весь взмыленный, красный и обессиленный. И чертовки счастливый… *** Вечером того же дня Армин ожидаемо на дежурстве. Хоть Энни и сдалась первой, командир остался недоволен сегодняшним спаррингом и им, Армином, в частности, так что в ближайшие пару недель дежурить ему предстоит очень часто. Из-за набежавших тяжелых облаков на небе не видно ни звезд, ни луны. Оно и не удивительно: после недельного зноя как не быть грозе? Дневные жара и духота наконец-то спали, уступили место надвигающейся буре, от ожидания которой внутри все замирает. Крепчающий ветер обдувает его теплым летним воздухом, ерошит отросшие волосы, треплет одежду. Отовсюду слышны пение сверчков и цикад, и где-то далеко-далеко — первые раскаты грома. Хорошо. Стоя под холодными струями в общем душе он уже ощущал на себе все последствия своего сегодняшнего упрямства, а помимо этого — взгляды парней, сочувствующие, по-тихому понимающие. Конечно, всем доставалось на тренировках, но таким побитым со спарринга не уходил еще никто. Армин никогда бы и не подумал, что его щуплого тела может быть так много, что оно может ощущаться так: будто по нему прошлась толпа пятнадцатиметровых. Он старается двигаться как можно меньше и молится только о том, как бы не чихнуть, потому что у него болит все. Его плечи и спина чудовищно ноют, тянут, напоминают о себе каждую минуту, бока и живот не дают лишний раз наклониться или вздохнуть, ободранные в кровь лопатки, локти и колени неприятно саднят от соприкосновения с шершавой тканью формы, пальцы онемели и почти не разгибаются. Про голову и говорить нечего, не пострадало только лицо, потому что он уткнулся им в… Температура воздуха вокруг вдруг резко повышается, от прилившей крови щекам становится горячо. Пока рядом никого нет Армин позволяет себе отвлечься на минутку, чтобы осознать и переварить сегодняшний инцидент. Он прикрывает глаза, возвращаясь на несколько часов назад, перекатывает в голове воспоминания и ощущения. Мягкая грудь. Мягкий живот. Твердые ребра. Твердые тазовые кости. Локти, кулаки, колени... Очень твердые. Больно. Сильные бедра, сдавившие его бока до белых пятен перед глазами и скрипа на зубах. Тесно. Дышать было трудно сквозь одежду и тело другого человека, и в какой-то момент он подумал, что задохнется. Тепло и терпко пахло древесиной, дорожной пылью, мылом, свежим потом и чем-то еще, чем-то незнакомым, едва уловимым. Приятно. А еще он как никогда прежде остро чувствовал чужое сердце, гулкое и сильное, сбивчивое дыхание, которому вторило податливое гибкое тело и то, как она вмиг одеревенела, а после почти расслабилась. Было горячо от собственного тела и от чужого, тесно прижатого (кажется, Армин еще ни с кем не был настолько физически-близок). Было влажно, жарко, липко, солоно, прям как во время... Он ведь желал именно этого? Желал, вот только… Раньше она его просто не замечала, а теперь считает полным ничтожеством. На душе становится совсем погано. Армин дергается на шорох позади, оборачивается и тут же морщится от волны боли, прошедшейся по телу от резкого движения. — Энни? — Привет. — Что ты здесь делаешь? — У меня дежурство. — Но… разве не Имир сегодня должна дежурить? — Нет. ... Наступает неуютная, давящая тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков. Все слова и вопросы отпадают сами собой. В кои-то веки Армин Арлерт не знает, куда себя деть и что сказать, только неприятное липкое чувство, до этого спугнутое появлением Энни, возвращается, снова затапливает собой парня, давит на плечи, заставляя ссутулиться и постыдно опустить глаза вниз. Ничтожество. Он не видит, но чувствует: Энни смотрит на него нечитаемым взглядом, слишком долго и слишком внимательно. У Армина чувство, будто на него наставили черное дуло двустволки, ему жутко хочется подвинуться в сторонку, уйти от этого взгляда, словом, провалиться сквозь землю. Леонхарт делает шаг вперед. — Ты что-то кричал про море, — присаживается рядом, — Расскажешь, что это такое? — Конечно! *** Энни с улыбкой наблюдает за что-то там увлеченно рассказывающим Армином и, наверное, впервые в жизни восхищается слабаком.