Часть 1

Сынмин видит пятно на трусах и вздыхает. Смахивает вверх приложение тиктока, открывает мессенджер, пишет Чанбину: «не приезжай сегодня, я не смогу». «Что-то случилось?» — пишет в ответ. «да, истекаю кровью». Кто-то однажды решил, что дурацкое «истекаю кровью» должно определять ее жизнь, и, возможно, в этот момент все стремительно пошло по пизде. Она должна была родиться нормальной. Парнем. Вся семья ждала, когда наконец появится первенец, и на определяющем пол УЗИ папа тревожно заглядывал в монитор, всматривался в нелепое скопление клеток: огромная голова, грудная клетка, хвостообразное подобие ног. Это был третий или четвертый месяц беременности, и мама едва могла есть из-за токсикоза — вынашивание ребенка давалось ей тяжело. — Сейчас, повернется, — врач ворковала, — оп! Поздравляю, у вас будет девочка! Развитие проходит норма… Приговор был вынесен, и остальное родителей не интересовало. — Девочка, — перебил отец, — это невозможно, проверьте еще раз! Врач проверила, и, действительно, ошибка нашлась: не просто девочка — самый несчастный подвид. — Ты же девочка! — оттаскивала мама Сынмин от заслюнявленного кота. — Ты же девочка! — кричал отец, когда Сынмин подралась с кем-то в детском саду. — Ты же девочка! — повторяла семья, когда она училась не так хорошо, как должна. Череда детских проколов слилась в состоящее из трех частей обвинение за неумышленное рождение немужского пола. Наказание — заключение в теле Сынмин. Пожизненное. Чанбин все равно приезжает. Привозит букет каких-то вонючих цветов, шоколад, анальгетики. В пакете еще коробка тампонов и пару пачек прокладок с разным количеством капель. Только те фирмы, которыми она пользуется, — никаких шуршащих оберток. Сынмин угукает, принимая подношение, и позволяет втянуть себя в разговор. Готовит еду, потому что он приехал голодный, запивает таблетку кислым безалкогольным пивом под укоризненный взгляд. Пока Чанбин ест, она по стеночке пробирается в спальню и сворачивается клубком. И беззвучно скулит, пока обезболивающее наконец не начинает свою работу. Самое худшее в их отношениях то, как долго они уже вместе. Пошел, кажется, третий год, и все это время Чанбин любит ее сильно-сильно, а Сынмин только позволяет себя любить. Он очень хороший, но его тянет на сломанных и разбитых. Взгляд случайных прохожих останавливается на смятых машинах, скомканном металле и красных пятнах на белом, — так они вместе. Нормальные люди смотрят боязливо и мелко — не дай бог несчастье прилипнет, но не Чанбин. Чанбин смотрит в упор и греет горячей ладонью низ живота. Тепло всегда помогает, даже если грелку нельзя, но Сынмин хочется думать, что это просто боль боится Чанбина. На школьный выпускной она пришла в выкранных старых кедах под розовым платьем в пол. Она хотела другое, но поддалась маме. Тонкие змеистовьющиеся босоножки были спрятаны где-то в классе, — не то, чем гордилась Сынмин, но это был самый близкий к сопротивлению шаг, что она когда-либо себе позволяла. Босоножки кто-то нашел, фото выложили в родительский чат. При других мама смотрела не так, как она обычно смотрела, но остаток вечера Сынмин все равно пришлось терпеть боль, а потом дома смотреть на серо-розовые швы соприкосновений и смывать кровь с мозолей. Кровь была всегда. Через пакет до крови расцарапал ногу уголок упаковки с мясом. До крови она содрала кожу, натирая морковь. До крови продлился ее первый секс. Порой Сынмин казалось, что быть женщиной — значит постоянно кровить, потому что само определение гендера таких, как она, основывалось на наличии в животе пульсирующей кровоточащей раны, из которой однажды извлекут очередного ребенка для продолжения спирали человеческого страдания. Может, она и хотела бы с этим бороться, но было не с кем: Сынмин не чувствовала себя мужчиной — только какой-то неправильной. И она смирилась: сошлась с Чанбином на последнем курсе университета, носила парные вещи, училась беспокоиться о партнере и получать удовольствие в сексе — не то чтобы это было какой-то проблемой с ним. То, чему Сынмин не училась, — принимать заботу. — Ну ладно, пока, — целует она его в губы. — Ты точно будешь в порядке? Просто волнуюсь. Давай мы сходим к врачу? Я узнаю у бабушки хорошую женскую клинику и запишу тебя на прием. — Чанбин, хватит. Со мной все нормально. Сынмин закрывает дверь. Чанбин очень хороший, и поэтому ей с ним тяжело. В ее внутреннем алгоритме не прописаны реакции на хорошее, и она не понимает, как ему сказать, что не надо ее спасать. Не надо возиться с ней, не надо о ней волноваться, не надо быть с ней таким ласковым — она из другого теста. Она переживет и выживет на сухой скале, она дикий сорняк, она сильная, как любая из тыжедевочек на планете, совершающей обороты вокруг нормальных. Вокруг мужчин. Сынмин наливает горячей воды в бутылку и прижимает к своему животу. Сворачивается на постели. Не надо ее спасать. Мама звонит по видео поздно вечером. Сынмин успевает поесть то, что осталось после Чанбина, разгрести документы в облаке и даже начинает набрасывать материал для новой статьи. — Ты поправилась? — сразу спрашивает мать, — мне кажется, ты поправилась. Выглядишь бледной. Выходи на улицу хоть иногда. Чем ты занималась сегодня? — Приходил Чанбин. — Ой, когда вы уже наконец поженитесь? Это прямо стыдно, что вы не женаты так долго. Меня подруги скоро замучают, только и спрашивают: «Когда твоя Сынмин наконец выйдет замуж?», а откуда мне знать ответ, если ты ничего не рассказываешь. Ей что-то рассказывать себе дороже. Сынмин говорит: — Я не знаю. Не говорит, сколько раз отказывалась. — Давай я познакомлю тебя с кем-нибудь другим, если здесь не зовут. У папы на работе есть отличный мальчик. Ну, это мне он мальчик, а тебе в самый раз. С таким же лицом мама говорила ей, что если близость болезненна, — надо терпеть. Привыкнешь. С Чанбином Сынмин не терпела ни разу. Бывший был просто гандон. Когда она поднимается, на белой накидке стула остается неровное пятно крови. Она застирывает его в холодной воде перед тем, как лечь спать. В этот раз все и правда как-то иначе. Сынмин рассказывает об этом врачу, и та смотрит строго. Так смотрят всегда, когда «приходить надо было сразу». Ее обследуют в кресле — и это еще один особенный знак, каково быть женщиной: с раздвинутыми задранными ногами ждать, когда все подойдет к концу. — Сдавайте анализы и сразу приходите ко мне с результатами. Записываться повторно не нужно, просто зайдите между другими пациентами. Сынмин протягивают листочек. — Что такое хэ-гэ-че и прогестерон? Со мной что-то не так? Врач с улыбочкой говорит, что это перестраховка. Ничего, Сынмин погуглит сама. Она очень надеется, что это и правда перестраховка. — Сказали сдать кровь. Недоговаривая, Сынмин кажется себе жалкой. Чанбин чувствует, что с ней что-то не так, и отпрашивается с работы, чтобы забрать вечером на следующий день и отвезти к врачу снова. Цифры ничего не значат. Чанбин сидит рядом. Врач поднимает голову от листков. — К сожалению, вынуждена сообщить, что у вас произошел выкидыш примерно на четвертой неделе беременности. Я направлю вас на УЗИ. Звон в ушах такой сильный, что Сынмин вынуждена уточнить: — Выкидыш? Это значит, что я была беременна? Чужие слова впечатываются в ее плечи. Несмываемая татуировка, выжженное клеймо. Она не понимает, что должна чувствовать, и чувствует только стыд, что Чанбин это тоже слышал, и теперь он знает, он посвящен. Сынмин спрашивает: — Можно ли не вносить это в карточку? Во всем виновата, наверно, пропущенная таблетка КОК. Она упала и закатилась куда-то, пить другую Сынмин не стала, просто дождалась следующего дня. Тем вечером оставался на ночь Чанбин, но она сидела на таблетках давно, и никогда раньше не случалось промашек. С другой стороны, и сейчас не случилось. Все прошло само. Они сидят перед капустным блином с тушеными ребрышками и молчат. — Только не вини себя, — делает первый шаг Чанбин и почти сразу сдается, — даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Что чувствует Сынмин? Ничего. Она не беременна. Врач сказала, что ее вес ниже нормы. Было бы что ответить матери, если бы она не решила молчать об этом до конца своей жизни. — Мне жаль, что я такая, — говорит Сынмин и тянется к палочкам. — Прости, что тебе приходится иметь со мной дело. — Но мне не приходится, — возражает Чанбин и перехватывает ее руку, — мне не приходится. Я люблю тебя такой, какая ты есть. — Даже такой? — Всегда. Чанбин смешной, как будто пересмотрел романтических фильмов в детстве. Ему они нравятся — он очень сентиментальный. Может, таким было поколение до их родителей. Его воспитывали бабушка и отец. На детских фото он переваливается с ноги на ногу с заложенной за спиной рукой. Очень смешной. Сынмин сдерживает неуместный хохот и придвигает к себе тарелку. — Давай есть, пока не остыло. Он остается с ней на следующий день и потом опять. Врач сказала пронаблюдать, хотя как будто уже и не за чем, и Чанбин обкладывает ее со всех сторон подушками своей заботы. Это раздражает, и Сынмин немножко живет, только пока он в офисе. Ее квартира маленькая для двоих. Не хватает горячей воды в бойлере, не хватает места развернуться на кухне, он много времени проводит в душе и слишком громко писает. Сынмин живет одна, и то, что можно потерпеть вечер, накапливается, пока она не хлопает слишком громко на кухне дверцей шкафчика, а Чанбин не спрашивает, что случилось. Ей очень стыдно, когда она такая, когда внутри кипит, когда она думает, что им нужно расстаться только потому, что этим утром он не опустил за собой стульчак. Чанбин выжимает тюбик пасты посередине — это сводит ее с ума, но Сынмин не может сказать про пасту, этого недостаточно, чтобы объяснить то, что она чувствует, и тогда она плачет и надеется, что этого хватит Чанбину, чтобы о ней все понять. Они вместе три года, но он так и не научился читать ее мысли, — понимает Сынмин, когда слышит слова, которыми он ее успокаивает. И Чанбин опять предлагает ей за него выйти, а она не хочет замуж, она просто хочет, чтобы все от нее наконец отъебались. Сынмин выплакивает положительный ответ — только бы скорее ушел из квартиры, и Чанбин целует ее мокрые щеки и вытирает слезы своими ладонями. У него руки нежные, как у женщины. Он очень рад. Он счастлив. После слез и всего, что после, Сынмин чувствует себя легче. Это свойство Чанбина — его приемы работают, даже если он абсолютно не понимает, что у нее внутри. Наверно, она его тоже любит, просто как-то не так. Иначе бы не возилась с его соплями каждый раз, когда он подхватывает простуду, не готовила острое, которое едва переносит, не терпела бы целых три года вместе, а слилась через пару месяцев с каким-нибудь незатейливым «давай расставим все точки над и». Сынмин до сих пор не уверена, что любят друг друга ее родители, — и так живут все. Может быть, семейная жизнь правда не о любви, а об огромном запасе терпения, как и говорила мама. Мама недовольна тем, что Сынмин нечего ей сказать по поводу того, зачем к ней ходил Чанбин. — Ты же говорила «не знаешь», я настроила папу присмотреться к тому хорошему мальчику у него на работе, а тут ты. Сынмин, ты же девочка, ты должна чувствовать такое. Неужели я плохо тебя воспитала? Постель без Чанбина огромная и пустая. Она не знает, что сказать матери. — Сынмин, ты же не беременна, правда? Это был бы позор на нашу голову. Ответь, ты же не беременна? Ее голос такой усталый: — Нет, мам, я не беременна. Ночью она прижимает к пустому животу руки. Врач сказала, что ей пока не нужно бросать пить КОК, если все будет проходить нормально, и вообще срок был слишком мал, удивительно, что вообще заметили. Это был не ребенок, а просто кровавое скопление клеток. Она читала: размер эмбриона два миллиметра или чуть больше, а вместо сердца свернутая в петельку трубка. Два миллиметра — длина отросшего ногтя спустя месяц после дня маникюра. Это еще не ребенок — это всего лишь два миллиметра. Сынмин не потянет ребенка эмоционально, она едва тянет Чанбина. Ей все равно нельзя, не с ее матерью — что вообще она может кому-то дать? Она прижимает к пустому животу руки. Чанбин любит детей. Сынмин сжимает и разжимает губы: ма-ма. Ей не нравится. Она будит Чанбина, и он приезжает посреди ночи по первому же ее звонку только потому, что она не может заснуть без него. Утром Сынмин слышит грохот на кухне, а потом он приносит завтрак в постель. — Если ты хочешь, моя бабушка может посмотреть с тобой платья. — Мы можем просто сбежать и зарегистрироваться вдвоем? Чанбин долго на нее смотрит, и она знает все, что он может сказать. Что это их свадьба, что это неуважение к предкам, что она будет жалеть потом, если откажется от церемонии, что это важный обряд в первую очередь для него самого. — Если ты хочешь, — говорит он, и Сынмин поддается: — Давай хотя бы европейскую и не очень большую? Когда в дело вступает мама, их свадьба превращается в неповоротливого традиционного монстра. Он переваливается с ноги на ногу, и одна сторона европейская — для них с Чанбином, а другая «какая должна быть» — для семьи. Для семьи Сынмин вдруг превращается из тыжедевочки в тыжебудущуюмать, как будто существование женщин без ярлыка кажется им невозможным. Тыжебудущаямать горит у нее под кожей, и Чанбин сжимает кулаки, когда слышит это от ее мамы, и Сынмин молчит и терпит все церемонии, все примерки, все, что она должна пройти ради предков, чтобы стать частью семьи Чанбина, и каждый раз, когда она думает, что не справится, — она думает, что не сможет это вытерпеть снова и ни ради кого кроме Чанбина, кто вообще возьмет ее порченной кроме него, кто вообще, когда это все закончится. В свадебном номере, где они остаются вдвоем, блаженная тишина.