***

Я никогда больше не притронусь к звёздам. Он шепчет, оглядываясь на россыпь комков света—его творение, спускаясь ещё на ступеньку небесной лестницы ниже. Это была ещё одна самокара, попытка отрезать себя от ангельской жизни насовсем (так, думалось ему, будет легче отпустить небеса), пока оперение крыльев менялось с слепяще-белого на смоляно-чёрное. Но нарушая свой обет, он невидимой рукой помогал собрать первый телескоп, он старательно (но безуспешно) тушил пламя в котором тлели люди (инквизиция точно не была промыслом Ада—он бы не позволил), разделявшие любовь к ночному небу и желающие его понять. Он—завсегдатай планетариев и обсерваторий, иногда—невзрачный сотрудник космической станции, сгорающий от любопытства: как далеко люди зайдут, что увидят в его сокровенном творении? Он не коснётся их, не подействует на разбросанные по сине-фиолетовому полотну кристаллы света, но никогда не отрвёт от них гордый взгляд, с коим художник смотрит на любимое своё творение. "Звёздная ночь" Ван Гога стояла для него где-то рядом с картинами ренессанса и творчеством Бенкси. Я никогда больше никого не спасу Попытки отречься от своей доброй стороны были настолько же плодотворны, как крики на растения. Им (людям или представителям флоры)—всё равно, а ему обидно на саму природу. Характера или фикусов—неважно. И вот он бросает все силы на спасение от потопа тех, кто был далёк от Ноя и от Бога, но никак не заслуживал смерти—Люди (в основном, конечно, дети), единороги и ещё пара животинок. Безуспешно—Божий замысел непоколебим, и в ушах как на наковальне отпечатывается крик, плач, грохот... Он громко ругается в плечи Азирафеля (он безусловно оповестил пол планеты о том как ему обидно и злостно, но пожаловаться ангелу—святое) о том, что не смог. Крик утопает в эфимерном ангельском теле. А потом вот это вот всё. Дети Иова, спрятанные в ящерках. Азирафель. Люди на балу. Просто Люди. И расписываясь в очередном выговоре с лишением премии из Ада, он перестаёт жалеть об всех этих поступках. У людей же одна жизнь—и короткая слишком, что бы жертвовать ею из-за каких-то-там премий от Ада, заключавшихся по большей части в пустых обещаниях победы. А ему победа эта побоку—они всё равно проиграют: пять миллиардов людей и двое безумно любящих не-людей, нелегально стоявших на их страже. Но людям не страшно—они не бессмертные. А не-люди—да. И пускай он хоть весь обуглится от святой воды, кипящей на нём как капли, случайно попавшие на раскалённую сковородку, но не позволит ни единой искре пламени коснуться его Ангела. Я никогда больше не вернусь в Сохо. Дверь квартиры захлопнулась с особой яростью. После Шакс здесь было всё совсем не так. Она была как Амбре... Амбри... Та гадкая тётка (с) из книги, которая случайно попалась скучающему Демону под руку. Только та хотя бы притворялась доброй. Из окон квартиры летят пуфики, шляпки и скромно нажитые Шакс романы. Наконец-то дышится свободно. Кроули просто падает на диван—кричит. Злится. Плачет. Почти ненавидит, а кого—себя или ангела—не понимает. Хотя, наверное, первого. На утро он выезжает из Сохо без единого намерения возвращаться. И держится так почти две недели. А потом срывается, на скорости, которая, кажется превышает возможности Бентли, рвёт через злосчастную М25. И даже не в свою квартиру. Как же хорошо, что приглашения хватает даже в отсутствие владельца. Книги. Много книг. И ни единой меньше чем обычно. А в сердце предательски колет. Здесь слишком много Их, и ещё больше—Его. Самого дурацкого ангела в мире, пропахшего какао и ветхой бумагой, который бы в жизни не поднялся на место Габриэля. По крайней мере, Кроули так думал. В Сохо он больше не вернётся. Всё проще—он его не покинет. Должен же кто-то ухаживать за книжным?