Я сам обманываться рад

Пахнет смертью. Кого-то убили. Домовладелец уже догадывается, кто жертва и знает, кто преступник – много ума не надо. Сразу нащупывает ружьё, опёртое на кровать. Сегодня ночью он впустил девушку с котом – пожалуй, кот – самое безобидное в ней. Пучеглазая, сутулая, неестественно худая, вся дёрганая, разговаривает странно – совсем не скрывается. Сегодня ночью он впустил девушку с котом – Пророк попросил его об этом. Домовладелец прекрасно видел по ней – что-то не так, она – Гость. Обычно тех, на кого падало хоть малейшее подозрение, он разворачивал сразу – мёрзнущий мальчишка и мужик, заливающий про бессмертие, отвалились на месте, чтобы не рисковать постояльцами лишний раз. А эту не прогнал – хотя понимал, что опасна. В нём будто отключился всякий здравый смысл – осталось одно тупорылое следование указаниям. Было бы ещё чьим – человека с улицы, какого-то фанатика, верящего в гадания по книжкам, и, наверно, шастающего так по всем домам, до которых может добраться. Почему он поверил? Домовладельцу нечем оправдать своё слепое повиновение. Ему просто захотелось понадеяться хотя бы на что-то – на кого-то. На то, что ему хотят помочь. Какая глупость – ему просто подселили Гостя. Надо выселить. В гостинную он идёт широкими шагами, как можно быстрее, чтобы наконец-то уже покончить с этим. На подоконнике в коридоре, совсем не боясь солнца, сидит кот. Пялится на Домовладельца зеленющими глазами. Осуждающе как-то пялится – будто это не он виновник торжества. Зачем ему вообще кот? Толку – ноль. Хоть бы заорал, когда убивали. Домовладелец подозревает, что встретит за дверью. Он это уже видел – но кто бы что не говорил, нельзя к этому привыкнуть. Нюх у него притупился – от количества людей, жары и старости в доме и так воняет – но тут нельзя не узнать. На счастье, в комнате было только двое постояльцев – никто больше не увидел. Девка – уже без кота – стоит в углу, подальше, совсем словно непричастная. А улыбается гаденько – руки на груди скрещены вызывающе – что, мол, мне сделаешь? Он знает, что делать – а руки застыли, не поднимая ружья. Домовладельцу не хочется смотреть – но краем глаза он всё уже увидел и начал переваривать информацию. Он увидел тело, привалившееся в шкафу. Увидел багровое на шее Высокого. Того, что было Высоким. — Пиздец, да? — саркастично спрашивает девка. Чуть не хохочет. Это выводит из оцепенения. Домовладелец заносит ружьё, приклад упирается в плечо, целится в лоб подселившейся твари, предохранитель щёлкает, палец спускает курок – а девка с мастерством циркачки прогибается вниз. Её кости хрустят так оглушительно, что Домовладелец думает было – всё, финита ля комедия, но Гостья ещё подаёт признаки жизни. — Спина, падла! — ругается она, и ему кажется, что на этом её выкрутасам конец, стреляет ещё раз, но она делает какой-то бешеный пируэт, снова уворачиваясь от пули. Домовладедец отвлечённо, с досадой думает, что тратит патроны и дырявит дом – это лучше, чем думать о трупах — Мазила! — раззадоривает. Она уклоняется ещё пару раз – не ради выживания, а чтобы посмеяться, и Домовладелец слабо понимает, так ли девка ловка или у него трясутся руки. В конце концов она, довольная результатом, просто останавливается. — Заебал ты...— и тогда он наконец разносит ей голову. Гостья валится на ковёр – бревном, плашмя, без былой ловкости. Грохочет всеми торчащими костями – пусть переломает. То, что было её головой, падает там, где осел Высокий. В доме теперь безопасно. Только выдохнуть не получается. Из комнаты хочется выйти – но на это совсем нет сил, словно его парализовало. Хочется забарикадировать её и никого больше не пускать – но это не поможет. Ничего уже не поможет. Поэтому он смотрит – хоть и не хочет разглядывать подробности. Хочет только зажмуриться. Домовладелец не жмурится – наказывает себя – это твоя вина, смотри. Тело Высокого привалилось к шкафу – он... оно выглядит слабым и маленьким. На шее, там, где у живых пульсирует вена, зияет дыра. Рана рваная – всё залито кровью так, что не поймёшь, укус ли это, разодрали ли бедного когтями – наверное, будет ещё хуже, если он разберётся. Он противится тому, чтобы смотреть в лицо – но ненароком все равно уже всё считал. Ему было больно. Наверное, он мучался. Из-за Домовладельца. На девку смотреть чуть менее страшно – у неё нет выражения лица. Разнесённые своими руками черепа он уже видел. Это не так больно. Это во благо. Домовладелец понимает – он убил не блядскую танцовщицу. Он убил Высокого, когда впустил её в дом своими руками. Когда поверил Пророку. *** В дверь стучат. Домовладелец почему-то заранее знает, кто у него на пороге. Глазок поднимает нетерпеливо, раздражённо. Пророк выглядит измождённым – в смысле, ещё хуже, чем прежде. В синеватом ночном свете его глаза выглядят запавшими и усталыми, он исхудал с прошлого визита – он выглядит жалко, и от этого даже отступает праведный гнев. Домовладелец думает было пригласить его в дом – видок у человека по другую сторону двери такой, будто он откинется в любой момент. — Кот у тебя. Молодец. А потом Домовладелец вспоминает, о чём злится – секундное ощущение заворожённости, будто прикасаешься к чему-то сакральному, слетает. Пророк сам его подставил, подослал гостя, а теперь – хвалит. Издевается, гадина. — Твоя девица у меня мужика сожрала, — рапортирует он мрачно, — Ты знал, что это не человек. И отправил сюда. Пророк отрешённо мигает – слова его совсем не задели. Конечно, не у него же помер проверенный, стопроцентный человек-постоялец, переживший полнаселения дома. Не ему пришлось разбирать то, что осталось от бедного Высокого, по мусорным мешкам. Не ему пришлось слушать тайком, как все взрослые обитатели кухни наперебой пытаются скрыть от маленькой девочки истинную причину отвратительной вони. И точно не ему придётся, пока не спалит солнце, винить себя за неправильный выбор. Пророк скитается по развалинам – свободный и ни за кого не ответственный. Хочешь – верь предсказаниям, хочешь – не верь, всё равно ты будешь виноват, а Пророк выйдет чистеньким. Хорошо живёт. Не то чтобы Домовладелец завидует – он отчего-то горячо привязан к своей неподъёмной ноше на плечах, к шаткому, на грани развала ощущению полезности. Это из-за Пророка оно разваливается. Домовладельцу хочется обвинить во всём этом его. Хочется открыть тяжёлую дверь прямо ему в морду и добавить сверху. За всё – а в особенности за это безразличие. Способно ли его лицо вообще перекоситься – может, блаженным не положено? — Следующие два дня ты должен никого не проверять – Пророк делает вид, что не слышал обвинений, невозмутимо продолжает про своё. — Ещё чего, — возмущается такой наглости Домовладелец — Чтобы у меня весь дом в трупаках был? Должно быть, он Гость – вдруг осеняет. Точно Гость – кому ещё это может быть надо? Это неразумно. Весь нынешний мир держится на том, чтобы выяснять по этим признакам, кто свой, а кто чужой – Пророк и так выбил у него всякую безопасность. Это – не заберёт. В зеленоватом свете наружной лампы плохо видно – никаких признаков не сыщещь, но подтвердить теорию кажется необходимым. Не может такое советовать никто, кроме нелюдя. И то, что он спокойно тут шастает и до сих пор не схвачен Бледным – тоже подозрительно. Домовладелец вглядывается – рук и дёсен Пророка не видно. Глаза? Да обычные глаза – вроде, даже не красные. Это почему-то разочаровывает. Домовладельцу хочется быть обманутым злодеем, быть дураком. Чтобы смерть Высокого – страшная смерть, он никому бы такой не пожелал – легла на плечи кому-то другому. Конечно, в доме и до этого убивали и умирали – но тогда получалось договориться с совестью – просто Гости хорошо косят под человека, ты не мог это знать наверняка. Он не обманулся – знал, что делает, а теперь жалеет. Искать виноватых – это по-соплячески как-то, стыдно. Он пытается искать – но не находит. — Мне пришло такое предсказание. Пророк звучит так, будто объясняет какую-то очевидную вещь крайне глупому ребёнку. Домовладелец, впрочем, не поддаётся откуда-то возникшему стыду – глазеет так же сурово, хотя собеседник и не видит. — Кто тебе его нашептал? Гости? За дверью тяжело вздыхают, а потом – Домовладельцу, наверное, чудится – но в выражении Пророка на секунду мелькает что-то, напоминающее жизнь. Он тупит глаза как-то виновато, губы дёргаются – но всё это, конечно, только на миг. Так и не скажешь, действительно было или увидел, что хотелось увидеть. Они оба молчат ещё несколько секунд. Домовладелец открывает было рот, не переварив видение, но Пророк первее. — Не хочешь – не верь, — а потом, через паузу добавляет как-то спешно, будто не должен этого говорить — Кота покорми. Он-то точно ни в чём не виноват. Домовладелец, кажется, моргает – а в глазке уже никого не видно. Было бы хорошо, будь Пророк галлюцинацией – можно было бы успокоиться. Я шиз – и всё тут. Было бы ещё лучше, будь галлюцинацией все его собственные решения. Только он виноват в том, что навыбирал – и сейчас, в пустоте и тишине, без никого это становится совсем очевидным. Никого за дверью, никого за спиной – никто не шептал ему на ухо, не внушал идей – ему предложили, а он повёлся. Он сам выбрал, чему верить. Верить Пророку отчего-то очень хотелось. Кота он кормит – и не знает, потому ли, что ему так сказали или из-за того, что тушку животного найти поутру не хочется не меньше человеческой. *** Домовладелец думает, что клининг из него паршивый. На ручке шкафа в гостинной он замечает капли крови, а на стенках – следы от вчерашней неудачной стрельбы. Надеется, что постоялец не увидит. В эту ночь никто не умер. Домовладелец впустил обожённого Пожарного – он обосновался там, где был Высокий. С ним приятно общаться – человек он толковый. Вот он, должно быть, много кого спас. Между делом Пожарный предлагает: — Я могу показать тебе признаки, — и закашливается, бедолаге трудно говорить долго. Он оттягивает было то, что осталось от века, но Домовладелец быстро его останавливает. — Не стоит, — неожиданно для себя выпаливает он — Я верю.