Глава 11. Дырявый носок

      Чего-то после водочки не особо было хорошо. Главное сейчас — это добраться до дома и ничком рухнуть на кровать. Не думаю, что смешивать «Буратино» с водкой было славной идеей. И как Катька вообще рядом могла находиться? Конечно, на утро меня ожидал помпезный подарок из букета головной боли после похмелья. Тогда белочка приходит в виде Мальвины. Шутки шутками, но алкоголь тяжело мне давался всегда, и я каждый божий раз жалел, что повёлся на уступки товарищей. Но сегодня я не смог сопротивляться, ведь измотанное тело жаждало веселья. Получил бы я веселье без «Буратиновки»? Возможно, или скорее всего, да. Но встретил бы я Катьку в коридоре, набрался бы я наглости повторить? Думаю, нет. Газировка настолько усилила действия спирта, что я уже не соображал.       Выпавший снег хрустел под подошвой, а в лицо летели неприятные хлопья, что нос сам по себе невольно морщился и шмыгал Холодный ветер, минуя линзы, неприятно задувал в глаза. Настала новая порция запутанных мыслей отовсюду, от которых уже не сбежать, сверкая пятками. Какое-то неприятное и нервозное чувство страха разрасталось внутри меня. Страх из-за последствий, страх от неизвестности. Пронизывающий страх, который не давал в полной мере вдохнуть воздух. А воздух был действительно чистым, покалывающий от мороза, почти неощутимо-прозрачным.       «Правильно ли я всё делаю?», — пытался достучаться внутренний голос.       «Да», — чётко резюмировал голосу я.       Рядом с Катькой моё сердце поёт, а душа играет «Вальс цветов» Чайковского. Появляется волнение, вдохновение, даже пугливость. — Вдруг я сделаю что-то не так, или обижу девочку?       Хотя, почему я-то переживаю, что сделал что-то не так? Да, я поцеловал её у лестницы, в кабинете, но это были трусливые поцелуи. А она, точно лисица, накинулась на меня. Но… Это было так ярко, сладко. До боли в животе. Я бы провел там вечность, до самой старости сидел, вдавленный в учительское кресло или шкаф.       Я выдохнул пар изо рта и устремил взгляд высоко вверх. На луну, что белела ярко-ярко, на Млечный Путь, где светились миллиарды звёзд галактики. Ведь человек, по сравнению со Вселенной настолько ничтожен, размером с песчинку, меньше капли в океане.       А ведь, что такое Вселенная? Я знал: это всё пространство вокруг нас. Космос, и все небесные тела. А одиноки ли мы во вселенной? Что, если все цивилизации, населяющие Млечный Путь, давным-давно погибли? Да и вообще, какой смысл человека и его ничтожной жизни, по сравнению с Галактикой.       Я, видимо, залез в такие дебри. От осознания вырвалась усмешка. Но голова уже кипела от потока мыслей и тяжёлых вопросов, на которые никак не получалось сформулировать членораздельный ответ. Появилась жуткая потребность подискутировать с Ромкой, ведь с ним у нас возникали подробные разговоры. Но всё же… одно я знал точно: я живу ради любви и творения. Ради искусства, литературы. Это вызывало у меня необычайную наполненность, не сказать, что одними положительными эмоциями. Всегда по-разному. Ведь это мой путь. А как говорится: не бойтесь ошибок. Если, конечно, учиться на них. Большой интерес у меня вызывал и космос. Раньше я ходил в кружок астрономии в Ленинградском дворце пионеров. С переездом в Сибирь моё увлечение чуть угасло, но многое я ещё помнил. Например, про звезды.       Помню, как ночью с нашим астрономом ходили и смотрели на созвездия, как интересно он рассказывал. Как боялись посмотреть на свет, ведь потом снова придётся привыкать к темноте. А потом в обсерватории, под стеклянным куполом, через телескоп смотрели на Сатурн, Юпитер, Марс. Вдали это были яркие точки, неотличимые от звезд. А на деле — гигантские планеты.       Я спустился с небес на землю, когда поскользнулся на льду.       — Бля-я-ять! — сквозь зубы выругался я, махая руками, чтобы удержать равновесие. Очки чуть не соскользнули с носа на лёд, и я полетел ногами вперёд, падая на задницу. Я настолько зазевался, что пропустил в потёмках мост, соскальзывая на заснеженную мелководную речонку, что создала визуальную ловушку своим снежным покровом, который спрятал лёд. Благо кромка льда была довольно толстой от сибирских морозов, иначе я бы безысходно провалился и промок.       Как же меня начали бесить эти перекошенные и тупые очки, которые так и норовились соскользнуть с носа, разбиваясь вдребезги. На правой линзе в углу уже была трещина с некоторыми ответвлениями. Видеть она мне почти не мешала, но заметна была сильно. Мне ещё повезло, что я отделался трещиной, а не помятыми очками или сломанными дужками после нашего с Павлом побоища.       Я попытался подняться со льда, который стал капканом для отрешённого от мира Петрова, думающего о Галактике. Ноги ныли и болели, и кое-как я всё же поднялся и доковылял до дома, чуть ли не падая на ходу.       Почти десять часов, а дома всё ещё горит свет. Из кухни донёсся приятный запах из духовки, и, уже откидывая зимние вещи, я помчался в ванную. На кухне гремело и радио, поэтому меня совершенно никто не заметил и не услышал.       Я включил кран и помыл руки с мылом. От мороза они, очевидно, замерзли, даже немного опухли и покраснели. Я поднял взгляд на отражение в зеркале, изучая себя: на шее и ключицах красовались багровые пятна. Губы, чуть припухшие и напоминающие о том, чем мы занимались с Катькой в кабинете русского.       Я оторопел и робко докоснулся пальцами до синяков:       Вот же змея! Сама, значит, запретила даже целовать себя в шею, а мне вон что оставила! И чё теперь делать?       Я выбежал к портфелю в коридор, где в переднем кармане валялся пластырь. Я судорожно снял защитную пленку и у зеркала наклеил на место преступления. Большой телесный пластырь прекрасно скрыл всё, будто на шее у меня не было вампирского засоса. Главное, чтобы никаких лишних вопросов не было, в там я уже по ситуации что-нибудь да придумаю.       Часы пиликнули, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Да и живот предательски заурчал, напоминая, что я давненько так не ел. Поэтому ещё раз оценив замаскированный след, я на ватных ногах направился на кухню. Мама стояла и готовила салат, а Олька мыла посуду. Первым делом я докоснулся до спины сестры, отчего та вздрогнула и расплылась в ехидной улыбке:       — О, Тотоша пришёл.       Я беззлобно закатил глаза и не смог сдержать усмешку. Девочка недавно перечитала всё произведения Александра Волкова об Изумрудном городе, и уж очень ей понравилась веселая чёрная собачка с кличкой «Тотошка».       — Олич, ну я что, пёс что ли?       Олька хихикнула и отвернулась к посуде, не сдерживая своего дурачества.       — Антон, ты чего так поздно? — мама прошла мимо меня к духовке, надевая рукавицы и вытаскивая запечённую курицу. Я машинально облизнулся и представил, как буду есть хрустящую корочку.       — Да у нас сегодня и представление, и дискотека до полдесятого. Я устал как собака. Ещё и на улице не пойми что опять…       Олька снова хихикнула и уточнила:       — Ну вот, собака. Тоха — собака!       — Оля, прекрати брата обзывать. А чего дискотека допоздна? Эх, совсем распустили всё… Понравилось хоть?       — Очень… — саркастично отвёл взгляд я. — Музыка неплохая была. В общем, намного лучше, чем в прошлом году. И очки целые, на этот раз.       — Ну хоть что-то… А что с шеей?       Я сглотнул.       Набравшись смелости, я прямо посмотрел маме в глаза и уверенно сказал:       — А… Это… Да синяк после драки остался.       Мама лишь смерила странный взглядом и ничего не сказала. Как же хорошо, что люди не умеют читать мысли. Врать я, конечно, не умею от слова совсем, и постоянно переминаюсь с ноги на ногу, или слишком часто отвожу глаза. Но Карина как ни в чём не бывало положила три тарелки с вилками, стаканы, и салат с только-только доставшей из духовки курицей. Олька сразу плюхнулась на стул и схватилась за вилку, уже полностью готовая к трапезе.       — Картошку будете? — спросила она у нас.       — Конечно, я всё съем, — давился слюной я.       — А я только курицу.       Я уже отрезал себе грудку, и мама навалила мне три добротных ложки пюрешки. Ко всей композиции прибавилось несколько ложек салата из огурцов и помидоров, и я удовлетворенно вдохнул приятный аромат. Сок от овощей и курицы сладко растекался по всей тарелке, и я, откусив курицу, сразу съел картошку с салатом.       — М-м-м, — довольно промычал я, откусывая буханку. — Райское наслаждение. — я почти всё сразу проглотил, смакуя хрустящей курицей и сочными овощами, которые так смачно контрастировали с картошкой.       — Тотоша, ты хоть в школе ел? — раздосадовано спросила Олька, насаживая ломтик огурца на вилку.       — Ну, обедал в столовой. Я ещё штук пять яблок укр… съел. Ну и хлеб, собственно, — невнятно, но всё же проговорил я.       Мама покачала головой, но ничего не сказала. У неё уже язык зарделся повторять мне одно и то же, что после школы я прихожу, как дикий, сжирать весь дом. У меня всегда было чувство голода, хотя я завтракаю дома и в столовой, и с собой ношу два яблока точно. А с Ромкой и Бяшей мы постоянно тырим хлеб. Ну а чё? Не голодать же. Это сегодня только роскошь была в виде обеда. Я же понимал, что на весь день в этой школе буду.       Я быстро умял картошку с довольной мордой, отрезая ещё курицы. Мама часто печёт курицу в духовке, уж очень вкусной по её рецепту она выходит. Сочной, а корочка хрустящей. Помню, когда я был совсем маленьким, мама только вытащила курицу из духовки и поставила на плиту, удалившись куда-то. Когда она вернулась, кожи на курице уже не было, а рядом стоял мелкий я и облизывал пальцы. Почему-то до сих пор так ярко это помню. Очень я любил эту корочку.       — Ну давай, оближи ещё тарелку, — мама уже вырвала посуду из рук, кладя в раковину и укоризненно на меня смотря.       — Эй! Ну ма-а-ам.       — Антон, мне стыдно за тебя. Как из Бухенвальда сбежавший.       Я заехидничал и отпил горячий чай, что приятно обжёг горло. Олька же давно уминала печенья, запивая благородным напитком. Она была несвойственно задумчивой, отчего смотрела в одну точку и, казалось, летала в облаках.       — Всё, Оля, иди спать. Поздно уже.       — Спокойно ночи, — милым голосом пожелала сестра, удаляясь на второй этаж. Я же остался один на один с маминым изучающим взглядом, который полностью, словно нож, вонзился в меня. Я старался сделать серьёзное, невозмутимое лицо. Ну да, мальчик влюбился. Ну да, чуть выпил. Ну да, как из Бухенвальда сбежавший. Уши предательски горели, но опускать стыдливый взгляд я вовсе не желал.       Я кашлянул и встал, чуть не уронив соседний деревянный стул, на котором сидела сестра. Я ополоснул тарелку с чашкой и скрылся в ванную, смывать свои грехи и не попадаться на глаза матери. Было ли мне стыдно? Возможно… Но вернуть назад я ничего не хочу. Меня всё устраивает. Это ещё хорошо, что отец снова дежурит, и мне не придётся своим видом мозолить ему глаза.       Я быстро принял душ и без раздумий, как и желал с самого начала, рухнул ничком в кровать и сразу заснул.

***

      Сон был вязким, словно я купался в нефти. Толком его не запомнил, лишь осколки мгновений мелькали ярким мигающим светом в голове.       Лил сильный дождь, и я, бежавший по лужам, догонял Катю. Она убегала от меня глубоко в дремучий лес, пачкая своё светлое воздушное платье по колено. Сверкнула молния. На миг я ослеп — поскользнулся на мокрой траве босиком и упал, так и не догнав девушку.       Слышны были только девичьи крики. Крики, от которых пронизывающий страх охватил моё тело, разум. Я начал биться головой о мокрую землю, рвать волосы, пачкать лицо, руки, рубашку — почему-то тоже белую. От ливня я промок насквозь, но мне не было холодно. Было лишь страшно до смерти.       А-анто-о-он! Антон! Тон… Н…       В ужасе я распахнул глаза. За плечи меня трясла мама. Я в оцепенении схватился за каркас кровати и пытался перевести дыхание. Башка разрывалась от боли, будто всю ночь по ней долбили ледоколом. В горле был адский сушняк, а глаза защипало от яркого света из окна. Уши заложило, и я, утерев пот со лба, прошипел:       — Чего ты так пугаешь?!       — Вставай, мы в город едем.       — Какой в ж… город? Я спать буду! — категорично отвернулся я, накрываясь от света одеялом с головой. Даже пугающий сон начал быстро забываться, лишь только послевкусие неприятно осело в голове.       Ну уж нет! Я имею полное моральное право «преступно спать» сегодня, в свой выходной.       Мама в своей манере начала жутко нудить, толкать и выводить меня ещё больше на гнев. Ну что за человек? Вон, в долгожданные выходные выспаться не даёт.       — Антон, мы едем в город, — сдержанно повторила ещё раз мама. — Я смотрю, краски тебе уже не нужны?       — Нужны, — проворчал я. Теперь из пастели вытащит меня, заманив красками? Что за хитрая ловушка?       — Тогда вставай.       — Не-е-ет. Да мама! Мне сейчас важнее всего на свете — это поспать! Сколько времени вообще?       — Двенадцать. — И не дождавшись от меня ни звука, ни ворчания, ни шмыга, мама продолжила: — Хорошо, спи. Только будешь без подарка.       — Это несправедливо.       Мама, по видимому, сжалилась надо мной, и ласково спросила:       — Какие краски тебе нужны?       — Масляные, Подольские, — как скороговорку быстро выговорил я, поворачиваясь к маме. Даже в её размытом лице я разглядел улыбку, и ещё больше смутившись, расплылся тоже. — Спасибо, мама.       — Спи, труженик ты наш, — она задвинула шторы и закрыла дверь. А я полежал пару минут, не находя в себе места: зря я так грубо с мамой, она вон, какая добрая у меня.       И провалился в свой вязкий сон без сновидений.

***

      — На проводе.       — Ну здравствуй, блудный попугай! Ты там не умер? Я тебе пятый раз звоню!       — Ты меня разбудил.       — Анто-о-ошка! Не опух ещё? Три часа дня!       — И? — Я уже отбросил все тщетные попытки собрать мозги в кучу — а извилины распутаться.       — Я тут дурею со скуки. Чё делаешь сегодня?       Я громко вздохнул:       — Сплю. Но ты мне мешаешь.       — Чё? Не протрезвел ещё? Не оклемался? Шнурки в стакане?       — Нет, — ответил разом на все грузные вопросы товарища я. — Приходи тогда, коль разбудил.       — Ебать царь важный, — хрюкнул Пятифан и скинул трубку.       Зная Ромку, этот дуралей прилетит на трёх скоростных вертолётах, мигом сожрёт всю еду, разгромит весь дом, выроет Кимберлитовую трубку «Мир» на участке. И ещё умудрится запустить ракету с Гагариным в космос. Но зато с ним я точно не буду тухнуть со скуки.       Как я и думал, тот примчался за пару минут. За это время я лишь успел быстро натянуть штанины и батины носки. Те самые, на большом пальце которого красовалась огромная дырень. Да и за эти жалкие минуты я не успел даже умыться и привести в порядок моральное и физическое состояние.       — Ну как обычно, в каком на этот раз истребителе летел ко мне?       — МиГ-25, — гордо разулыбался друг, будто лично спроектировал военный самолёт. — Ты чого такой кислый? Спал же… Секстильярд лет…       Я не смог сдержать вырвавшегося смешка от напыщенного тона Ромки, говорящего как самый старый из всех старейших старпёров.       — Да забей. Проходи, что трёшься на пороге как бедный родственник, — кинул вслед я, удаляясь на кухню уже на автомате поставить чайник.       Ромка заставил меня умыться и выйти из состоянии «трупа». Пока за это время он наведёт чай.       — Смотри, без меня ничего не ешь, — укоризненно покачал пальцем я, уходя в ванную. Рассмотрел синяки и прикусил губу, думая, что же с ними делать. Гордо красоваться перед Ромкой тоже не хотелось, но не наклеивать-то пластырь и копошиться? Поэтому я лишь умылся, почистил зубы и расчесал торчащие волосы.       Ромка действительно выполнил своё обещание: залил заварник, откопал в холодильнике колбасу с сыром и делал нам царские бутерброды. Вышло шесть штук. Безусловно, каждому по три. Чай почти заварился, и я начал разливать в самые огромные кружки, как говорил Ромка: «Вёдра». Действительно, кружки были просто огромные. А ещё я всегда знал: Ромке три чайных ложки сахара. И плевать он хотел, сладости ли ест, бутерброды, три ложки — закон.       Рома уже сварганил бутеры и в огромной тарелище, точно на роту солдат, положил на стол. Я зачарованно поглядел на бутерброды и почувствовал, как слюна терпкой волной заполнила рот.       — Bon appétit, сударь, — фыркнул Ромка.       В тишине мы ели недолго. Да, Ромка часто булькал чаем. Ложка, что постоянно звякала в кружке, довольное мычание, всё это разом кончилось после ехидного вопроса друга:       — А чё у тебя на шее?       Я испытал дежавю и чуть не подавился, ведь мама вчера задала точно такой же вопрос. Чтобы Ромка не увидел мои красные щёки и уши, я мигом сделал глоток чая, закрывая огромной кружкой лицо.       — А ты догадайся, — всё же соизволил, хоть и загадкой, ответить другу.       — Тоха, ну ты даёшь… — прекрасно понял всё Пятифан. — Это когда вы?..       — Когда ты с Полинкой опять спорил, — фыркнул я, снова отпивая горячий напиток. — А ты, кстати, куда смылся потом?       — Да я плюнул на всё и с Бяшей пошёл хуи пинать. Накидаться ещё хотел, но этот добрый хлопчик меня отговорил. Поэтому я, — Ромка самодовольно усмехнулся, кладя в рот сушку и запивая сладким чаем. — В отличии от тебя, не как труп сегодня.       — М-м-м, а что с Бяшей сейчас, не знаешь?       — В город с мамкой умчал.       — А я думал дрыхнет, и ты не смог до него дозвониться. Поэтому меня из-под земли достать пытался.       — Да не, — Пятифан почесал затылок и куда-то увёл взгляд. — С тобой-то повидаться хотел, я ж с ним полночи шароёбился. Заебался его россказни выслушивать.       — Понятно. Ну вот, пожалуйста — после твоей бурды! До сих пор башка раскалывается!       — Ну вообще-то, — уточнил Ромка. — Мы тебя на цепи не сажали! Чтобы ты мою «бурду» пил!       — Ну-ну, а синька в виде Мальвины пришла!       — Уж лучше в виде Катеньки!       Я поджал губы и зло зыркнул на Ромку, из уст которого вырвалось едкое высказывание. Друг явно пожалел и повертел ладонью:       — Извини, зря сморозил.       Я кивнул и всё же решил уточнить у него, сменить столь скользкую тему:       — Так что у вас с Полиной? Я ничего не понял.       — Да… бля. Помнишь же, «Аквариум» играл? Я её, ё-моё, пригласить хотел, а этот… Рукоблуд прям из-под носа у меня выхватил, и в свои лапища загрёб бедную Полину…       «Мда уж, бедную…», — саркастично мелькнуло в голове.       — И ты, надеюсь, не полез к этому «рукоблуду»?       — Нет. Это он начал гнать. А Полина распсиховалась… Ну ладно… — сморщился Ромка, и я понял, насколько ему надоели все эти глупые выяснения отношений. — Ты уж лучше, Тоха, скажи: так что было у вас?       — Что было… — стало неуловимо жарко и гадостно, будто мы с Ромкой глупые девчонки, сплетничавшие о нашем шалопутстве. Товарищу совершенно не хотелось рассказывать ни о единой секунде рядом с Катькой, будто это всё сотрётся из моей памяти и попадёт в любопытный мозг друга. — У лестницы, тогда, когда мы только вернулись, она начала допытывать. Как мать. Ну и заткнул её… — я совершенно смутился и покраснел.       — И??? — навострив уши, друг испытывающие смотрел в душу и ожидал продолжения. — Ну чё ты смущаешься? Я всё приму.       — Заткнул её… — я всеми способами отвергал слово «поцелуй» и искал различные синонимы в голове.       — Облобызал? Блять, ну скажи уже!       — Д-да, да, точно, — я отвёл взгляд и фыркнул. Ну и словечко. — Пошли вместе покружились. И после она упорхнула в небытие.       — И всё?! — воскликнул Ромка, жадно глотая каждое моё слово.       — Ну, ёлы-палы! Нет! Чё ты перебиваешь? Решил я домой пойти, думал сбежала, расстроился как чёрт. А она что-то в кабинете русского сидела, писала, выводила.       Ромка нетерпеливо кивнул, мол, не растягивай — говори как есть!       — А потом… Видимо, водка забурлила в крови, и я уже не контролировал себя. Она такая красивая… — констатировал в унисон я.       — Ну всё, Тоха, ты попал, — Ромка хмыкнул. А я лишь непонимающе глянул на него. — В ловушке ты теперь. В норе. У гадюки, — пояснил с задумчивым видом друг.       А я лишь фыркнул и снял очки, чтобы протереть стёкла. Я в ловушке только своих фантазий, своего мирка, где вывожу очертания Катьки на бумаге. Но вслух говорить я это, конечно же, не стал.       — А… Ну ты её… Трогал?       Я нацепил на нос окуляры и странно посмотрел на Ромку, который старался сидеть с невозмутимой миной, но горящие уши выдавали всё его смущение.       — Чё?       — Блять. Ну там… За грудь.       Я чуть не выронил ложку. Смущало абсолютно всё: и обстановка, и вопросы, и Ромина физиономия.       — Да ну тебя! Что за пошлые вопросы? — махнул в сторону него ладонью я, вскакивая со стула. И что у него вообще на уме, у этого Ромы?       Тот совсем замученно покраснел и ничего не сказал. Видимо, пожалел о своих странных вопросах, которые совершенно не к месту. А я тем временем будто полыхал над горящим солнцем в пустыне. Ромка был у меня где-то до восьми. На моё удивление — Кимберлитовая трубка не была вырыта, но с Романом мы уже обыгрались в приставку до тошноты и боли в висках. Тему шалопутничества мы, точнее он, больше не поднимали. Нам обоим было слишком неловко. А в компании Ромки чувствовать неловкость — это что-то за гранью фантастики.       Но войдя в мою пещеру, этот жук заприметил обшарпанный альбом на заваленном столе, где были быстрые наброски, как говорю я: — «Левой пяткой с закрытыми глазами».       — А это чё? — резко вырвал меня вопрос Пятифана. Я как жираф вытянул голову в направлении пальца друга, прищуриваясь.       — Кассеты, — тупо, будто дурачку, сказал я.       — Ебать, — лишь проронил Ромка, с интересом рассматривая обложки. — Ты когда блатным успел заделаться? Кино-о-о-о? Наутилус?! — совсем приофигел друг.       — И Сектор Газа, — кинул кассету в руки ему я. У Ромки совсем зенки вылетели из орбит, а его удивленная физиономии так и гласила: «Откуда?!»       — Катенька временно дала, — заехидничал я, приторно улыбаясь и корча лицо. Ромка, кажется, чуть в обморок не хлопнулся от столь громкого заявления. «Да что бы этому аборигену-Петрову??? Кассеты! Где такое видано?!»       — И ты даже кенту своему… Родному! Ничего не сказал! Предатель ты, Петров.       — Да чё я? Ну слушай, я разрешаю, — махнул я, не переставая хихикать и издеваться над Ромкой. Друг никак не съязвил и радостно вставил кассету, а заинтересованный взгляд снова метнулся на альбом. Скрепя сердце, я всё же сжалился над товарищем и показал всё, а он даже дал свои важные комментарии великого критика:       — Очень похожа. Но титьки побольше надо.       — Рома! — хлопнул альбомом перед самым носом Пятифана я, недовольно хмурясь. — Опять?! Я запрещаю… Говорить на эту тему.       — Ебать важный, хер бумажный. Запрещает он… Ай, ну не бей! — парень шутливо завопил, когда я ущипнул его за бок. — Ну Тох!       «Уж совсем мой корефан опупел» — вещало из магнитофона, и я против воли хмыкнул, ведь это было очень в тему.       Но я смог расслабить мышцы лица и принять угрожающий вид, даже под такую песню:       — Ром, закрыли тему. Я тебе тогда не буду ничего показывать, раз такое дело.       — Ну всё, молчу…молчу.       — А это снегири, — улыбнулся я, разом забывая про багровые щёки и жар. — Они постоянно на подоконнике сидят, дуралеи. Мы с Олькой и папой уже им скворечник деревянный построили, а они всё на одно и то же место прилетают.       Ромка прищурился и явно чему-то улыбнувшись, перевернул страницу дальше. Там был набросок Кати с натуры, ещё в ноябре. Я нарисовал её мельком, даже не вдумываясь. Девушка задумчиво стояла с книжкой у кабинета географии, где мы всегда всем классом валялись до самого звонка. Даже по хаотичным штрихам мягкого грифеля Катька была очень узнаваемой: длинная коса на плече, сарафан, что был быстро начиркан чернильным пятном, браслет на правой руке. Я только сейчас понял, что читала она «Триумфальную арку», про которую писала мне в записках.       Пятифан не проронил ни одного комментария, долго посмотрел на разворот и перелистнул дальше. Там уже были примитивные наброски каких-то вещей, ваз, даже магнитофона, наверху которого была мелкая игрушка зайчика с отломанным ухом. Ещё быстрые рисунки всяких лиц с разными эмоциями, одноклассники, которых я втихаря переносил на бумагу, даже Ромка в смешной шапке и с устрашающей гримасой.       — Тоха, ну ты прям… — Ромка явно пытался выдавить из себя имя какого-то достославного художника, чтобы обличить мои творения. — Бля, ну этот… Как там его?! Серов!       — Ого, — действительно удивился я, округляя глаза, — Ты-то такие фамилии знаешь? Я впечатлён.       — А ты чё думал? У меня вон, лучший кент художник! Стыдно мне не знать, — гордо поднял подбородок друг, двигая ногой в такт песни. — Ты вон, как портреты классно рисуешь. На Серовскую технику похоже. У него такие же наброски видел.       Не сказать, что я ошалел — я выпал. Ромка, сам Ромка! Знает и Серова и технику! Это сколько я спал?       Я нервно хмыкнул и снова странно глянул на товарища:       — Рома, ты не заболел?       Ромка заливисто расхохотался, чуть ли не до слёз, отчего я снова испуганно глазел, не находя себе места.       — Да как тут не знать?! — не мог остановить смех друг, — Бяша мне вчера с пьяни всё это бормотал, как блаженный… Я думал, что у меня мозг через уши вытечет от такого потока болтовни… Он ещё твои рисунки нахваливал.       Вместо слов я смущённо улыбнулся Ромке, отводя взгляд. Не стал я говорить про Серовскую технику, ведь друг был далек от искусства и меня бы не понял. Но приятно это слышать. Я редко показываю кому-то свои рисунки, ведь это очень дорого для меня. Бяша частенько спрашивал, просил показать, был заинтересован. И всегда с воодушевлением глядел.       Здорово было бы, если Бяша тоже пришёл. Мы тут явно взорвали бы посёлок. Хотя и Ромка скрасил столь скучный день и без его общества я бы, безусловно, провалялся безжизненным пластом до приезда семьи. Делать ничего не хотелось, поэтому, проводив Ромку, я лежал на кровати и болтал ногой, запрокинув за голову руки. Ничего не хотелось. Ни-че-го. Уж слишком Пятифан высосал мою энергию и уж слишком у меня от смеха скрутило живот. Я в сотый раз прогонял кассеты Смирновой и разъедал себя мыслями о том, как дальше буду за них расплачиваться.       По-хорошему надо было лично у неё спросить, но при виде девушки всё мои мысли разом путались, и я вообще забывал своё собственное имя. Может позвонить?.. В груди появилось приятное чувство, покалывающее сердце. Я безумно хотел увидеть, услышать, ощутить девушку рядом. Услышать её голос, аромат. Все это вызывало одурманенность разума, и я балдел, как кот от валерьянки.       Я соизволил встать с кровати и добраться до тумбы, где был мелкий блокнотик со всеми номерами. Я стал превращаться в родителей, что при какой угодно возможности возьмут у каждого номер, у любого ротозея, ведь мало ли!       Вот и я записал.       3-17-58       И прихватив альбом и мягкий карандаш, спустился вниз к телефону. Снял трубку и услышал прямой сигнал, что сердце замерло. Но я трясущимся пальцем покрутил диск до упора, набирая пять цифр домашнего номера Смирновых.       Гудки. Гудки. Миллионы мыслей пролетали в голове. А я лишь молился, чтобы трубку сняла НЕ Лилия Павловна, при последней встрече с которой мне было предельно неловко.       — Да? — из трубки послышался певчий голос Кати, и я почувствовал, как быстро бьётся сердце.       — Привет, Кать. Это я.       — Петров?       — Д-да, — я запнулся, судорожно перебирая мысли и пытаясь сформулировать предложения. — Как дела?              «Дурак!» — горел со стыда я.       — Да славно, — явно смутилась девушка, совсем растеряв свою привычную вредность. — Чего звонишь?       — Насчёт кассет. Я всё забывал тебе их отдать. — Схватив пальцами карандаш, словно это было спасением, я начал хаотично вырисовывать завитушки, лишь бы отвлечься и не выглядеть посмешищем в глазах Катьки.       — А-а, — после небольшой паузы я услышал голос, но она неожиданно выдала: — Да оставь себе, это мой подарок тебе на Новый год.       Даже через трубку я почувствовал её улыбку и совсем растерялся, растаял, как глупый мальчишка.       — Правда? — не поверил я.       — Да-да-да! — девушка захихикала, и я представил её в домашней обстановке: в лёгкой футболке, шортиках. С растрепанными волосами, которые были сплетены в свободную косу, откуда выбивалось пару прядок. Без макияжа, расслабленной и одухотворённой. — Только ты меня нарисуешь.       — Нарисую? — я удивился и судорожно дотронулся до светлых волос, оставляя карандаш в покое. — Да за такой подарок я тебя раз двадцать нарисовать должен…       — М-м-м. На большом холсте?       — Ох, красота требует жертв… Но всё же, что желает прекрасная натура Екатерина?       Катька захихикала в трубку, и я совсем засмущался.       — Ты говорил, что любишь краски. Карандашом у меня уже есть портрет, а красками… — от изумления я поднял брови и ещё долго анализировал сказанное, толком не до конца веря в случившееся. Девушка сама идёт на контакт! Сама предложила! И мне даже делать ничего не пришлось: ни заставлять, ни уговаривать нарисовать её. Это приятно порадовало и совершенно не вязалось в голове.       — Я вас услышал! Когда придёт моя натура?       — Придёт? — раздосадовано спросила Катька, и я представил, как она хлопает своими длинными ресницами.       — Ну да. У меня тут своя мастерская, — из уст вырвался смешок от важного тона, и я решил пояснить: — Я же не буду тащить этюдник, там у тебя искать угол где усесться, начать вонять разбавителем на весь дом. Это ещё долго выветриваться не будет.       — А кто сказал, что у меня? — хитро спросила Катька, а я снова ничего не понял. — Ну ладно, я приду к тебе завтра в двенадцать. Родители твои не будут против, надеюсь?       «Завтра… В двенадцать.»       Я сразу вспомнил мамино утреннее «Двенадцать». Если мама отчеканила, словно Галина Юрьевна-Щука, то Катя чуть ли не промурлыкала мне в трубку. Я сглотнул и взволновался. А что скажут родители? Ну ладно от них лишние вопросы, но как же обидно, что девушка не пришла сегодня, когда дома никого не было.       — Хорошо. А… — сердце забилось в груди, но я зажмурился и решился: — К-Кать. Как тебе вчерашний день?       На трубке повисло молчание, тягучее и страшное. Я уже умудрился двадцать раз пожалеть о своём вопросе, но голос девушки вытащил из густых дебрей:       — Это был лучший день в моей жизни.       Нет, я не поверил, я застыл как восковая фигура и чуть не выронил телефонную трубку, нервно выдыхая воздух. Я снова начал парить в облаках, где мелькали различные картины девушки: её смех, голос, губы. Терпкий аромат парфюма, который дурманил сознание.       — Антон?       — И мой тоже, — я вынырнул и искренно, уверенно, от чистового сердца резюмировал.